Майкл Салливан – Elan I. Легенды Первой Империи (страница 149)
— Персефона живет ради своих людей. Пора бы тебе понять! Она никогда их не покинет. Ни под страхом войны, ни из-за любви к мужчине. Пожалуй, это даже трагично. Вы напоминаете мне двух невезучих возлюбленных из старых легенд.
Рэйт посмотрел на него с кислым видом.
— Ты ничего обо мне не знаешь, так что хватит! Тебя совсем избаловали в твоем Алон-Ристе, откармливали, как племенного борова. А я жил…
— В Дьюрии, знаю-знаю, — кивнул Малькольм. — На бесплодном, обдуваемом всеми ветрами плоскогорье среди камней и тощей травы, где еды мало, а сострадания еще меньше. Отца ты ненавидел, хотя умудрился сохранить к старику беззаветное уважение. Еще ты ненавидел старших братьев, да и на прочих сородичей тебе, похоже, плевать. Любил ты лишь мать и сестру, а потом Персефону. Полагаю, ты так быстро и безнадежно запал на нее потому, что она напоминает тебе сестру или мать… возможно, обеих. — Малькольм держал свое копье, Нарсирабад, двумя руками, острием вверх, будто собирался взбивать масло. Они с Рэйтом не смотрели друг на друга, разглядывая костры на холмах. — Ты никогда не рассказывал, как умерли твоя мать и сестра.
— И не собираюсь.
— Ты ведь был тогда с ними? Они умерли, ты выжил. Болезненный опыт, не спорю. И тоже весьма типичный для старых легенд. Похоже, тебя гнетет чувство вины.
Бывший раб частенько бесил Рэйта. Ему никогда не доводилось встречать такого болтуна, как Малькольм.
— Сменим тему.
— Я веду к тому, что Персефона для тебя — нечто вроде второго шанса. Вот почему ты зовешь ее с собой. Хочешь спасти. Тем более, что ты не смог уберечь мать и сестру.
— Теперь это без надобности.
— Говорю же, она вернется! — заверил Малькольм.
— Надеюсь, к тому моменту все закончится. Ты прекрасно знаешь, что гулы нас всех перебьют.
Малькольм долго молчал, затем перехватил копье и вздохнул.
— Они еще не напали.
— Нападут.
— Вожди послали гонцов. Помощь придет.
— Не успеет.
Малькольм стукнул по каменной дорожке копьем.
— Не будь таким оптимистом!
Рэйт посмотрел на него. Они обменялись улыбками.
— Вдруг с ней что-нибудь случится? — спросил Рэйт.
— Например, она попадет в окружение тысяч разъяренных воинов?
— Ну да, типа того.
— Где бы Персефона ни была, хуже, чем здесь, ей не будет.
Рэйт кивнул.
— Вот именно.
— И что — тебе от этого легче? Вовремя ты отправил ее подальше, теперь она пропустит все веселье, — с озорным видом заметил Малькольм.
— Вообще-то да.
— Ты знаешь, что мы будем делать теперь?
Рэйт кивнул.
— Будем ждать.
В темноте Гиффорд пробирался вдоль стены, ведя правой рукой по камням. Поразительно, как много камней набрали жители Тирре! И наверное, долго они их укладывали… Другую руку Гиффорд прижимал к груди, растопырив пальцы, будто собирался клясться; как ни странно, ребра болели меньше, если на них надавливать. Даже дышать было тяжело: с каждым вдохом он чувствовал острый укол, заставлявший делать еще один вдох и вызывавший новую вспышку боли.
— Куда собрался? — спросила Падера, возникшая из темноты словно призрак. Старая вдова вернулась в лагерь быстрее, чем Гиффорд ожидал. Гончар никогда не мог понять, почему Падера неизменно его опережала: то ли из-за своей энергичности, то ли из-за его скрюченной спины. — Небось больно дышать? Отлежался бы ты недельку.
— Я ищу свою подпофку, — сказал Гиффорд.
Падера выбрела на тропку, вившуюся вдоль стены. В последние недели она стала главной улицей для всего клана Рэн. Большая ее часть пролегала под шерстяным навесом, этот же участок находился между Восточными и Западными Хлябями — ничейная земля.
Древняя старуха несла на спине тюк шерсти. И она, и Гиффорд горбились — встреча двух уродливых троллей в темноте.
— Ты про костыль? Ищешь свою палку? Или того, кто ее сделал? Так ее тут нет.
— Что значит — нет?
— Уплыла за море в земли дхергов.
— Фоан нет? — Гиффорду пришлось переспросить, потому что старуха несла какую-то чушь. Видимо, она на пути к маразму, и это единственный забег, который он был не прочь ей проиграть. — Фоан уплыла?
Падера кивнула.
— Поэтому нечего тут мне отплясывать.
Отплясывать? Похоже, Падера уже достигла финиша.
— С чего ты взяла, что Фоан куда-то делась?
Падера прищурилась, давая понять, что ей не нравится, когда ее слова ставят под сомнение. С непревзойденными знаниями приходит и непревзойденный гнев, стоит в них усомниться.
— Персефона отправилась с тремя дхергами за оружием для своего народа, Мойя увязалась следом, чтобы ее защищать, и захватила с собой Роан, дабы та не влезла в какие-нибудь неприятности. И что будешь делать? Допрыгаешь до причала, пытаясь при этом не свалиться в обморок от боли, а потом прорвешься на дхергский корабль? Заставишь капитана переправить тебя в Кэрик, где выследишь ее по запаху? Конечно, тебя поведет любовь! Любовь направит твои скрюченные ножки в нужном направлении, и ты ее отыщешь. Разумеется, отыщешь, потому что так уж устроен мир, верно? Она будет сидеть в какой-нибудь яме со зверем, который изготовился ее сожрать. Ты забьешь тварь до смерти своим костылем — если я разыщу тебе твою палку, чего я делать не стану. И ты спасешь возлюбленную, возьмешь ее на руки и вернешься домой, идя по воде аки посуху.
Избиение фрэев прошло для Гиффорда куда менее болезненно, чем слова Падеры. Калека дрогнул, потом сделал глубокий вдох, позволяя боли пронзить его насквозь. В кои-то веки стало легче.
— За что ты меня ненавидишь? — спросил он. — Ты всегда мила со всеми, кфоме меня. Пфямо настоящая мамочка для каждого в клане. За что… — Голос дрогнул, Гиффорд перевел дыхание. — Почему ты ведешь себя со мной как злющая ведьма?
Старуха пристально посмотрела на калеку, причем двумя глазами. Должно быть, впервые. Она скомкала рот, будто мятый коврик, и нахмурилась так сильно, что у нее появились новые морщины.
— Ты ведь знаешь, как появился на свет?
Гиффорд кивнул.
— Мама погибла, дав мне жизнь.
— Именно. Ария была… — Падера пожевала губы и втянула воздух ртом. — Она была отважной. Всегда! Люди часто о ней говорят, но только я еще помню…
— Что?
Старуха пожевала нижнюю губу, начавшую дрожать.
— Она знала. — Падера попятилась и прислонилась плечом к каменной стене Далль-Тирре, чтобы облегчить вес тюка. Или же ей просто нужно было на что-то опереться — уж слишком тяжелы были ее слова. — Молодые матери часто хотят узнать у мистика, что за будущее ждет детей, которых они вынашивают. Большинство предсказаний Туры были самыми обычными: твоя дочь вырастет красавицей и удачно выйдет замуж, твой сын станет ловким охотником. Хотя некоторым выпадало нечто необычайное. Вот и твоей матери выпало такое. Тура сказала, что тебя ждет великая судьба, только заплатить придется сполна. Ценой станет жизнь Арии.
Гиффорд ахнул.
— Да, она знала. — Старуха втянула нижнюю губу, не в силах унять дрожь. — И могла предотвратить. Избавиться от тебя. Я бы помогла. Вот только твоя мать… она… — Старые губы снова сжались. — Мы любили Арию, весь далль ее любил, потому что она была особенной. Умнее, добрее, отважнее и просто лучше, чем остальные. Мы в ней души не чаяли! — Падера судорожно вздохнула. — Ария пожертвовала ради тебя всем, потому что ты должен был… должен был…
— Что? Что мне нагадала мистик?
Падера снова прищурила один глаз, зато второй был так остер, что мог бы и камень разрезать.
— Она сказала, что ты побежишь быстрее любого мужчины на свете, и судьба твоего народа зависит от того, выиграешь ты забег или нет.
Слова ее прозвучали как удар, причем не слабый, а хороший тумак в живот. Гиффорд действительно убил свою мать…
— Увидев твою скрюченную спину и усохшую ногу, мы поняли: Тура ошиблась. Твой отец отказался поверить в то, что Ария погибла зря, и стал о тебе заботиться сам. Наверное, ему хотелось верить, что ты поправишься, потому что правды он бы не вынес… Он умер от горя. Поэтому вырастила тебя я.
— Ничего подобного!
— Разве? — Падера задорно усмехнулась, и от нее повеяло безумием. — Я превращала твою жизнь в кошмар наяву всякий раз, как представлялась такая возможность. Когда тебе было шесть, кто, по-твоему, надоумил мальчишек швыряться в тебя камнями? А кто, по-твоему, заставил их избить тебя до крови, когда тебе было двенадцать? Кто подал им идею называть тебя гоблином? Кто сделал так, что Миртис тебя возненавидела?