Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 72)
Судебная власть и судопроизводство в Германии тоже претерпели пагубные изменения. Старшие офицеры полиции имели тесную связь с государственными прокурорами — дипломы они получали в одних и тех же университетах. Из тех и из других выросла генерация «нацистов-идеалистов» с моральными принципами. Одним из таких «идеалистов» был Вальтер Шелленберг из Саара, сын разорившегося владельца фабрики музыкальных инструментов. Семейный бизнес был утрачен после того, как Саарскую область захватили французы. Но вскоре семья оправилась после этого удара и продолжала жить в мире и согласии. Вальтер рос под сильным влиянием образованной и религиозной матери. Мальчик был талантливым ребенком, бегло говорил по-французски, был, честолюбив и считал себя космополитом. Диплом юриста он получил в 1933 г. По его воспоминаниям, некий судья посоветовал ему связать будущую карьеру с нацистским движением. (Не исключено, что Шелленберг лукавит, он явно был много ближе к нацизму, чем говорит.) В 23 года он вступил в партию и в СС, завороженный, по его словам, элегантностью эсесовской формы и перспективой «соединить свою судьбу с элитой нации». Он читал лекции членам СС, его нападки на католическую церковь привлекли одобрительное внимание Гейдриха, и вскоре Шелленберг оказался в местном отделении СД, что очень встревожило католическую оппозицию. Вскоре он возглавил внутреннюю разведку СД, стал правоверным наци, составлял аналитические доклады, занимался сбором разведывательной информации. Он работал в белых перчатках и был одинаково далек и от грязной полицейской работы, и от расистского радикализма Гиммлера. После войны он утверждал, что несколько раз отказывался от назначений в айнзацгруппы. Он принял нацизм как идею, но не запятнал себя как нацистский палач. Ему повезло — став во главе внешней разведки СД, он оказался вдали от лагерей и расстрельных команд СС. Большинству членов СД такая удача не улыбнулась.
По мере того как ослаблялись юридические ограничения, ужесточались методы полицейской работы СД. К 1939 г. немецкая полиция научилась выбивать показания и «нейтрализовать» врагов режима такими способами, которые в большинстве демократических стран считались бы противозаконными. С 1939 г. понятие «враг» приобрело угрожающую коннотацию, связанную с военным временем. Когда верхушка СС приступила к формированию истребительных айнзацгрупп, их ядро составили члены СД — высокопрофессиональные, идеологически мотивированные, честолюбивые, дисциплинированные убийцы.
7.
Доктор Ханс-Бодо Горгасс, сын железнодорожного инспектора из Лейпцига, родился в неблагополучной семье, но ему удалось выйти в люди. В 1933 г. в возрасте 24 лет он вступил в СА и стал убежденным нацистом. С 1937 работал в государственной больнице под началом доктора Бернотата, энтузиаста эвтаназии, этот доктор и порекомендовал в 1939 г. задействовать своего подчиненного в программе Т4. Нацистский чиновник Виктор Брак откровенно сказал ему, что ему нужен «особо доверенный врач» для эвтаназии душевнобольных, что никаких колебаний тут быть не должно, ибо в программе участвуют известнейшие врачи Германии. Позже в Бухенвальде Ханс-Бодо Горгасс действовал уже «не как врач, а как мясник».
Доктор Георг Ренно, сын чиновника, был эмигрантом из Эльзаса. Еще студентом он стал нацистом, в партию вошел в 1930 г. в возрасте 23 лет, в 1931 вступил в ряды СС. Он играл на флейте в эсесовском оркестре и ничем иным не прославился. В 1930-е гг. пациенты называли его «добрым, внимательным доктором». Он попался на глаза директору эсесовской больницы Ницше, который пригласил его на работу. Некоторое время Ренно был полковым врачом Ваффен-СС, а затем с 1940 г. начал официально работать в программе Т4. На суде он сказал: «В то время я считал эвтаназию актом милосердия для моих больных». И еще: «Мне и в голову прийти не могло, что государство может принять противозаконный закон». Ну а потом, расслабившись, он все же не удержался: «Пустить газ в камеру не такое уж и страшное дело». В Т4 работали убийцы и рангом пониже. Пауэль Рёйтер батрачил на ферме, потом устроился садовником в Гессен-Нассау. В партию нацистов вступил в 1930 г., «чтобы преуспеть в жизни». Постоянно участвовал в партийных сходках в Нюрнберге. В 1936 г. поступил в медучилище. Служил в Польше, потом был переведен в центр эвтаназии Т4. Работал в транспортном отделе, убеждал больных, что их ведут в ванную, там вводил им смертельную инъекцию, сам и хоронил. По его словам, ему сказали: «Это приказ фюрера, и мы должны выполнять его приказы».
Паулина Кнайсслер эмигрировала из Одессы в 1918 г., когда город был захвачен большевиками. Семья купила небольшую ферму в Вестфалии, но в годы Великой депрессии ее пришлось продать. Отец устроился работать на железную дорогу, Паулина была швеей, потом санитаркой. Стала нацисткой только в 1937 г. в возрасте 37 лет, до того была активисткой пронацисткой Церкви евангелических христиан, участвовала в работе Союза немецких женщин. В конце концов она пришла к выводу, что «церковь противоречит законам природы». С такой биографией ей нетрудно было найти себя в программе Т4. Ее удручало, что обреченных на смерть больных надо было обманывать, она жаловалась, что постоянные убийства действуют ей на нервы, тем не менее Кнайсслер уничтожила больше людей, чем любая другая медсестра.
В следующих главах мы увидим, как все эти проявления насилия, «узаконенные беззакония» закалили и ожесточили нацистов, чьей профессией стало убийство. Это были представители всех социальных слоев Германии. Большинство были мужчинами, значительная часть — выходцами из южных и восточных районов страны — такова была социальная география нацизма. Образ врага в их глазах менялся. До середины 1930-х это были большевики, потом евреи. И когда от них потребовали массовых убийств, многие были морально к этому готовы. Не все они были идейными нацистами, но диктатура социума неизбежно превращала их в беспощадных, сплоченных, дисциплинированных, усердных убийц. Бесконечная эскалация насилия — этот закон стал общим и для нацистов, и для простых немцев Германии.
РАДИКАЛИЗАЦИЯ ОБЫЧНЫХ НЕМЦЕВ
Немцы были очень разными. Они могли голосовать за нацистов не только по идеологическим, но и по более тривиальным мотивам. В работе «Фашисты» я проанализировал социальную базу поддержки нацистов и не обнаружил выраженных классовых или гендерных составляющих. Нацизм опирался на военных, полицию, государственных служащих, на экономический сектор, лежащий вне классовых столкновений между трудом и капиталом (мелкая буржуазия, но не крупная промышленность, заводы, шахты и проч.); опорой мог быть и образованный средний класс, и этнические немцы, проживавшие на бывших германских или австрийских территориях; по конфессиональному признаку они скорее протестанты, чем католики. Представители таких общественных групп считали авторитарный национализм и этатизм панацеей от всех бед Германии. Это и привело их к нацизму. До 1933 г. не было явных предпосылок, что все это закончится массовыми репрессиями и убийствами. Но в сложившихся исторических условиях некоторые обычные немцы могли пойти по этому пути. За исключением немцев-протестантов, так оно со многими и случилось.
Оппозиция в Германии была разгромлена в середине 1930-х гг. Половина из 300 тысяч немецких коммунистов оказалась в концентрационных лагерях. Поскольку протестовать публично было крайне опасно, истиной в последней инстанции для всех немцев стала идеология нацизма, опиравшаяся на мощный пропагандистский аппарат. Лучше всего о настроениях в обществе свидетельствуют материалы гестапо и ушедших в подполье социал-демократов, а также многочисленные воспоминания очевидцев (Bankier, 1996; Gellately, 1990; Gordon, 1984; Kershaw, 1984; Kirk, 1996). Ян Кершоу (Kershaw, 1984) афористически подытоживает: «Дорога в Освенцим была построена ненавистью, но вымощена безразличием». Немногие немцы участвовали в грабежах и приватизации собственности жертв нацистского режима. Их занимали семейные дела, работа, церковь, в своем кругу (с некоторым риском) можно было и подшутить над бонзами рейха. Нюрнбергские законы, запретившие евреям занимать общественные должности, лишившие их права на высшее образование и предпринимательство, вызывали скорее одобрение, чем негодование. Так же к этому отнеслись и по всей Европе. Отчасти это можно объяснить завистью и алчностью, а отчасти и тем, что немцы ждали от Нюрнбергских расовых законов порядка, прекращения дикого, бесконтрольного нацистского насилия. Большинство немцев с возмущением отнеслись к указу 1941 г., обязавшего евреев носить желтую звезду, многие публично выражали евреям сочувствие. Началом беззакония стала Хрустальная ночь, которая вызвала всеобщий прилив энтузиазма. Немцы считали, что еврейское влияние необходимо ограничить дискриминационными законами. Пришло время, и они уже не возражали против физического уничтожения евреев, но только по закону. Так считало и большинство нацистов.