Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 168)

Внешние вмешательства также могут приводить к снижению тенденций. Два моих тезиса касаются внешнего давления, естественно носящего менее предсказуемый характер. В рассмотренных мною случаях помощь извне для более слабой стороны и международная нестабильность, ведущая к войне, выступали в качестве отягчающих геополитических факторов. Но это не обязательно так. В Руанде и Югославии международное сообщество могло бы вмешаться, чтобы попробовать остановить кровавую чистку, но не вмешалось (за исключением самого конца в Югославии). В отличие от этого, в Камбодже в страну вошла вьетнамская армия, свергла режим и покончила с убийствами. Трудно понять, каким образом внешнее вмешательство могло бы не дать осуществиться еврейскому Холокосту и армянскому геноциду из-за ситуации военного времени. Но международное сообщество могло бы действовать более интенсивно в отношении более слабых и менее защищенных исполнителей этнических чисток. Я рассмотрю такую возможность в этой главе.

Труднее всего подкрепить доказательствами тезис 7. Хотя у всех общественных движений есть группы, составляющие социальную базу поддержки, и это, видимо, верно также в отношении крайних этнонационалистов, данные о социальной принадлежности исполнителей довольно скупы. Больше всего мы знаем об элитах, потом об активистах и меньше всего о рядовых исполнителях. Хорошо документально подтверждена повышенная доля беженцев среди исполнителей этнических чисток; то же относится к жителям приграничных районов, находящихся под угрозой. В составе доминирующей этнической группы обычно повышенно представлены этатисты — люди, чья социализация произошла с помощью государства, или те, кто от него экономически зависит. Как только насилие начинает рассматриваться как возможный способ разрешения этнического конфликта, в числе исполнителей оказываются непропорционально представлены люди, для которых насилие — профессия: полицейские, бывшие солдаты, а в более размытых случаях спортсмены, уголовники и члены молодежных банд. Этнонационалисты происходят обычно из экономических секторов, лежащих за пределами основных сфер классового конфликта в обществе (другие втягиваются больше в классовые конфликты, чем в этнические). Безусловно, фашисты вербовались именно из такой социальной среды (см. Mann, 2004). Теоретики и исполнители этнических чисток часто происходили из профессиональных субкультур, которые в научном и техническом плане поддерживали расизм, — таких, как биология и медицина. Однако основательные подтверждения этому можно найти лишь в случае нацистов, который документирован лучше всего.

Непросто также разграничить три идеологических компонента, переплетающиеся в мировоззрении исполнителей чисток: крайний национализм, крайний этатизм и поддержка насилия. Например, полицейские-охранники почти всегда широко представлены среди исполнителей чисток, но связано ли это с тем, что они этатисты, националисты или обладают профессиональными навыками насилия? Обладают ли спортсмены склонностью к национализму, к подчинению более опытным лидерам и капитанам команд — или просто предпочитают физические решения социальных проблем? Этого я сказать не могу. Нужно больше данных, но данные очень трудно найти. Когда исполнители чисток высказываются, они обычно лгут, потому что для них речь идет о сохранении собственной жизни.

Отдельную проблему представляют гендер и возраст. Кровавые этнические чистки носят гендерный характер в том очевидном смысле, что практически все исполнители мужчины — самая очевидная из групп, составляющая их социальную базу. Однако мужчины составляют также подавляющее большинство жертв. Молодые мужчины преобладают среди убийц, а мужчины призывного возраста среди жертв. Кровавые этнические чистки главным образом связаны с отношениями между молодыми мужчинами и мужчинами, только вошедшими в средний возраст. Но вызвано ли это их большей склонностью к национализму и этатизму? Эти диспропорции могут просто отражать преобладание мужчин в большинстве форм общественной жизни и особенно преобладание молодых мужчин в военных организациях. Некоторые феминистки утверждают, что этнонационализм особенно привлекает мужчин и юношей, но это еще не доказано. В случае Югославии у меня вызывают сомнения интерпретации зверств сербских националистов в терминах гендерного патриархата. Скорее, тут есть более очевидные причины — такие, как наличие оружия у сербских мужчин в подвергающихся угрозе приграничных районах и специфический стимул для первого удара у сербов с учетом того, что у них в то время имелось значительно больше оружия. В случае Югославии большое внимание уделялось изнасилованиям, поскольку в первый раз мы располагаем значительным числом свидетельств об этом. В течение тысячелетий изнасилование могло представлять собой обычную форму поведения вооруженных мужчин в контекстах ломки моральных норм — во время войн и гражданских войн. Возможно, национализм как специфическая форма идеологии здесь ни при чем. Неопределенности такого рода могут быть разрешены только дальнейшими исследованиями.

УГАСАНИЕ ЭТНИЧЕСКИХ ЧИСТОК НА СЕВЕРЕ

Европа приближается к концу описанного мною многовекового движения в сторону этнически очищенных, демократических национальных государств. Войны в Югославии практически закончены, и единственным государством двух этнических сообществ остается Македония. Этнонационалисты в этой стране ослаблены кровавыми событиями у ее границ и давлением Европы и Соединенных Штатов. Хотя Европа и Америка имеют ужасную историю этнических чисток, парадоксальным образом они выступают за мультикультурализм, по меньшей мере, в теории. Они не поддерживают этнонационализм, и в регионах, где они оказывают влияние, их позиция является мощным сдерживающим фактором. Север может оказывать влияние на развитие событий на Юге.

На пространстве Большой Европы осталось лишь несколько случаев полиэтничности. Во-первых, это четыре западноевропейских государства относительно старой формации — Соединенное Королевство, Бельгия, Швейцария и Испания. Их полиэтнический характер сформировался в эпоху, предшествующую национальным государствам, когда этнические различия имели намного меньшее значение, чем классовые. Составляющие их этнические группы вступают в распри друг с другом, но друг друга не убивают — за исключением все более редких случаев в Северной Ирландии и в Стране Басков. Все остальные страны Европейского Союза (ЕС) носят по меньшей мере на 80 % моноэтнический характер. То же относится почти ко всем странам Восточной Европы. В течение последних 40 лет цифры миграции внутри ЕС идут на убыль — итальянцы, португальцы и испанцы все меньше покидают свои страны. ЕС координирует на федеральном уровне моноэтнические национальные государства, но сам государством не является.

Иммигранты, прибывшие в страны ЕС из-за его пределов, составляют сейчас порядка 10 % населения большинства национальных государств, и этот процент будет расти по мере того, как старение населения ведет к нехватке рабочих рук. Иммиграция из Восточной Европы будет расти дальше по мере того, как восточноевропейские страны принимают в ЕС. Тем не менее такие иммигранты не претендуют на собственное государство. Действительно, политических претензий у них мало, и националисты не могут убедительным образом связать их с какой-либо внешней угрозой для нации. Иммигрантов-мусульман можно ассоциировать с христианским страхом перед исламом, и они создают трудности политического характера в таких сферах, как образование и семейное законодательство. Тем не менее большинство иммигрантов вызывает неприязнь по причинам более прямого, материального характера — конкуренции в трудоустройстве, образовании и жилищном вопросе, тогда как работодатели рады новоприбывшим. Время от времени происходят беспорядки, и крайне правые партии пользуются определенной поддержкой, но особой опасности кровавых чисток здесь нет. В Европе преобладает классовая, региональная и гендерная политика, и мой тезис 2 более не применим. Безусловно, покуда американская «война с терроризмом» продолжает вестись контрпродуктивными способами, вызывая ответные удары террористов, возрастают шансы на антимусульманскую реакцию в северных странах. В таком случае этнорелигиозные конфликты могут достичь там нового уровня.

Второй сегмент Севера представляют развитые экономики Восточной Азии, особенно Япония, Южная Корея, Сингапур и Тайвань. Это главным образом моноэтнические страны (за исключением, возможно, Тайваня), без сколько-нибудь выраженной напряженности этнического характера. Третий сегмент Севера — это бывшие колонии белых. В прежние века европейцы проводили здесь самые кровавые этнические чистки.

Но с тех пор как Северная Америка и Австралия были очищены на 95 %, над массовыми захоронениями туземцев выросли безупречно либеральные национальные государства. Бывшие поселенческие колонии могут гордиться своим мультикультурализмом, поскольку, подобно Европе, здесь иммигранты не представляют теперь политической угрозы. Они могут занимать различные ниши в местной экономике и сохранять собственную культуру. Периодически на поверхность выходит напряженность этнического характера, которая иногда доходит до беспорядков, хотя последние в течение XX века стали значительно менее частыми и кровавыми. Какими бы важными ни казались эти конфликты жителям соответствующих стран, они бледнеют на фоне ужасов, описанных в этой книге.