Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 159)

Предположим, что две соперничающие этнические группы А и Б подчиняются одному правительству, они соседствуют со страной или странами, сочувствующими родственному этническому меньшинству (к конфликту между индуистами и сикхами в Индии это не относится). Предположим также, что Индии не угрожает никакая серьезная внешняя опасность. В верхней части схемы мы помещаем мятежи-погромы, характерные для Индии, в нижней части описывается кровавая эскалация конфликтов, рассмотренных в предыдущих главах. В таблице мы также излагаем предысторию этих столкновений (по тезису 3). Итак, предположим, что радикалы группы А вынашивают планы насильственно подавить группу Б (или наоборот). Эти «этнические вожаки» мобилизуют активистов и социальную базу поддержки. Брасс (Brass, 1997) подчеркивает разрушительную роль местных элит, которые рвутся к власти на гребне социального катаклизма — частный случай теории элит, рассмотренной в первой главе. Тамбиа и Джаффрелот (Tambiah, 1996; Jaffrelot, 1996) тоже принимают во внимание этот фактор, но главной движущей силой считают народные массы.

Спусковой крючок народного бунта — это обычно ложный слух или истинное событие, подтверждающие самые худшие представления группы А о группе Б. Допустим, что индусская женщина рассказывает о том, что ее изнасиловала группа молодых мусульман, или мужчина жалуется, что его избили в соседней (враждебной) общине, или мусульмане якобы украли святыню в местном храме, или священная корова умерла при подозрительных обстоятельствах. Индуисты, в свою очередь, осквернили мечеть или задумали построить свой храм в недопустимом для мусульман месте, или силой обратили ребенка чужой веры в свою религию. Как правило, подобный инцидент не является чистым вымыслом, в основе его может лежать реальное событие. Но чаще всего событие или повод искажается или раздувается до немыслимых размеров (например, «изнасилованная» женщина, на самом деле проститутка, которую сутенер уговорил прикинуться жертвой, а «избитому» мужчине надавали тумаков, когда он вытягивал кошелек из кармана). Слух обрастает подробностями и превращается в ложь. Слухи долго не живут, если правдивость потерпевшего или свидетелей вызывает сомнения или если полиция или старейшины общины быстро устанавливают истину и жестко расправляются с теми, кто нарушает порядок и призывает к насилию.

Варшни (Varshney, 2002) предложил великолепное объяснение этого феномена. Он сравнил города, где часто происходят вспышки насилия, с городами, где этого не происходит, но во всем остальном они очень похожи. Ученый пришел к выводу, что разница объясняется характером общественных и профессиональных организаций и политических партий. В мирных городах эти институции выстраиваются не по религиозному принципу, в «мятежных» городах яблоком раздора чаще всего служит религия. В светских городах институты гражданского общества работают как подушка безопасности, смягчающая возникающие конфликты. Институционализированная система умиротворения, включающая в себя профсоюзы, бизнес-сообщества, врачей, учителей, юристов, при поддержке местных политических партий выходит на сцену и успешно разрешает конфликт. Возникают общественные или правительственные комиссии по проверке жалоб населения, организовываются мирные демонстрации. Злонамеренные слухи и мелкие стычки подавляются в зародыше, быстро рассасываются и более серьезные конфликты.

И наоборот, если общественные организации ограничены жесткими рамками общин и анклавов или расколоты изнутри, если часть их членов поддерживает мятежников, если призывы к миру голословны и не опираются на реальные возможности, конфликт будет развиваться по восходящей. В этой ситуации провокационный слух будет распространяться, как лесной пожар, провоцируя группу А на месть группе Б за то или иное злодеяние (часто вымышленное). Вспышка негодования происходит спонтанно, набирает силу, далее в события вмешиваются этнонационалисты и призывают группу А к демонстрациям протеста. Ядро активистов обрастает сочувствующими, толпа устремляется к «месту преступления» или к кварталу, где обитает враждебное землячество, там они требуют выдать преступника и положить конец «провокации». Заодно они могут что-нибудь поджечь или разгромить. Такая ситуация угрожает дальнейшим насилием. Элиты А (активисты) провоцируют группу Б на ответные действия (часто безуспешно), чтобы доказать своим сторонникам, насколько опасен этот враг. Группа Б колеблется, она сомневается в справедливости предъявленного обвинения. Взамен они (жертвы) начинают распространять свои собственные параноидальные измышления, призывать к мобилизации и наносят контрудар, что лишь озлобит группу А и повлечет дальнейшую эскалацию. Далее представители группы Б, проживающие в меньшинстве в угрожаемых районах (кварталах), стягиваются под защиту родных стен землячества (анклава) и готовятся к обороне. Противостояние обычно заканчивается взрывом насилия. Такой сценарий предполагает раздельное проживание двух общин, взаимные негативные стереотипы, нехватку объективной информации. Слухи множатся, если противоположная сторона не может донести до оппонентов свою оценку событий, происходит то, что теория рационального выбора называет информационным сбоем.

ТАБЛИЦА 16.1.

Три фазы эскалации этнического конфликта

Мусульмане и сикхи чувствуют себя ущемленными в правах меньшинствами, но и индуистские националисты тоже имеют поводы для беспокойства. Хотя они считают Индию своей страной, им (по их мнению) не хватает силы и власти. Британцы, говорят они, наделили индийских мусульман привилегиями для укрепления английского господства в мусульманских странах, в современной конституции Индии тоже особо оговорены права мусульман. Вот почему мусульманские мечети господствуют над архитектурным ландшафтом индийских городов. Еще они сетуют на то, что мусульман сплачивает глобальный исламский фундаментализм, а у индуистов нет единого религиозного центра: они расколоты на касты, регионы, политические партии. Индусы в северных (наиболее уязвимых) районах демонстративно утверждают свою власть, свидетельство тому — осознанное разрушение мечети в священном городе Айодхья, с другой стороны, они не хотят ссориться со своими мусульманскими соседями (Jaffrelot, 1996: 473, 476–477). Признаки слабости национального правительства (уступки индийским мусульманам или Пакистану) сплачивают индуистов на выборах. Самые радикальные из них считают, что Индия должна быть чисто индуистским государством; радикалы, с другой стороны, утверждают, что мусульмане или сикхи должны иметь большие политические права и возможность строить свои храмы и мечети, где им вздумается.

Они могут выставлять рыхлые парамилитарные формирования — боевиков поднаторевших в уличных схватках. Некоторые из них хорошо организованы, как, например, квазифашистская партия Раштрия Сваямсевак Сангх (Rashtriya Swayamsevak Sangh, RSS) с ее боевыми отрядами, сохранившаяся в гражданский период правления в Индии и возродившаяся на низовом уровне в 1960-е и как политическая сила — в 1980-е. Параллельно с ней существует мусульманский Джамаат-и-Ислами (Jamaat-i-lslami). В первые годы антиколониального движения (1930–1940 гг.) эти организации находились под сильным влиянием фашизма и нацизма, но никогда не были столь смертельно опасны, как фашизм, — их оружием были клинки вместо винтовок. Кроме того, кроме радикалов, там активно действовали и умеренные фракции. Другие индуистские парамилитарные движения организованы гораздо слабее. Бахранг Далис, боевая организация партии Шив Сена и другие ультрарадикалы вышли из-под контроля индуистских националистических лидеров в 1980-е и в начале 1990-х. Некоторые политиканы пользуются услугами «главарей мятежа» — профессиональных организаторов массовых беспорядков, всегда готовых собрать мятежную толпу из обездоленных крестьян и представителей низших каст. Впрочем, эти толпы плохо управляемы и чаще подчиняются своим инстинктам, а не приказам.

Некоторые бунты протекают как ритуализованное коллективное действо с процессиями, музыкой, песнопениями, флагами, местными юродивыми (дервишами) или рок-звездами, аудиоколонками в сотни децибел, бейсболками, майками с пламенными призывами и девизами, с разоблачительными аудио- и видеокассетами. Беспорядки в форме народного гуляния очень по душе индийцам. Индивидуальная мораль растворяется к коллективном бессознательном, люди становятся марионетками. Тамбиа (Tambiah, 1996) обращает внимание на эмоционально-экспрессивную составляющую массовых беспорядков; их участники опьянены чувством вседозволенности, свободой от моральных норм, возможностью самоутверждения, сознанием собственной правоты и справедливости возмездия. Демонстрации потом перерастают в погром брошенных или слабо защищенных домов и кварталов. А для такого подвига, как погром, всегда найдутся храбрецы. Ощущение собственной силы и радость унижения врага производят на людей наркотический эффект. Грабежи, горящие факелы и пожары сопровождаются безудержным, почти маскарадным весельем, утоленное чувство справедливости приносит особое удовлетворение: мы смогли защитить себя, мы воздали им по заслугам. Коллективный психоз сметает границы между «можно» и «нельзя». На мгновение возникает чувство всемогущества, единства, товарищества, чувство локтя. Это коллективное ощущение, в одиночку его испытать невозможно, — пишет Тамбиа. Совесть никого не бередит. Роль алкоголя не так велика, как в странах христианской цивилизации, хотя некоторые индуистские мятежники его тоже не чураются.