Майкл Коннелли – Честное предупреждение (страница 8)

— В последний раз говорю: держись от этого подальше, — сказал он. — Держись подальше от Лизы Хилл и от этого дела.

— У вас ведь ничего нет, правда? — спросил я.

Я ожидал, что Майрон снова поднимет руку, призывая к молчанию. Но на этот раз он ничего не сделал. Он пристально смотрел на Мэтисона, ожидая ответа.

— У меня твоя ДНК, дружок, — бросил Мэтисон. — И тебе лучше молиться, чтобы она оказалась чистой.

— Значит, это подтверждает мою догадку, — сказал я. — У вас ничего нет, и вы тратите время на запугивание, чтобы никто ничего не узнал.

Мэтисон ухмыльнулся, словно я был дураком, не понимающим, о чем говорю. Затем он протянул руку и хлопнул Молчаливого Сакаи по плечу.

— Пошли.

Мэтисон развернулся и вывел Сакаи из кабинета. Мы с Майроном наблюдали через стекло, как они с важным видом шагали через ньюсрум к выходу. Мне было хорошо. Я чувствовал поддержку и защиту. Сейчас не лучшее время быть журналистом. Эпоха фейковых новостей, когда власть имущие клеймят репортеров врагами народа. Газеты закрываются направо и налево, некоторые говорят, что индустрия в смертельном штопоре. Растет количество предвзятых, непроверенных материалов, а грань между беспристрастной журналистикой и пропагандой стирается всё сильнее. Но в том, как Майрон осадил Мэтисона, я увидел отблеск тех дней, когда пресса была бесстрашной, непредвзятой и потому неподвластной запугиванию. Впервые за долгое время я понял, что нахожусь на своем месте.

Майрону Левину приходилось искать деньги и управлять сайтом. Это были его приоритеты, и он не мог быть репортером так часто, как хотел. Но когда он надевал эту шляпу, он был неумолим, как никто другой. В журналистских кругах ходила знаменитая байка о Майроне времен его работы потребительским обозревателем в «Лос-Анджелес Таймс». Это было до того, как он взял отступные, ушел из газеты и на эти деньги основал «FairWarning». Для репортера нет чувства лучше, чем разоблачить мерзавца, написать статью, которая выведет мошенника на чистую воду и прикроет его лавочку. Чаще всего шарлатаны заявляют о невиновности и ущербе. Они подают иски на миллионы, а затем тихо исчезают из города, чтобы начать всё сначала где-то еще.

Легенда о Майроне гласит, что он разоблачил афериста, наживавшегося на ремонте после землетрясения в Нортридже в 94-м. Оказавшись на первой полосе «Таймс», мошенник заявил о своей невиновности и подал иск о клевете и диффамации, требуя 10 миллионов долларов. В судебных документах он утверждал, что статья Майрона причинила ему такое унижение и страдания, что ущерб коснулся не только репутации и доходов, но и здоровья. Он заявил, что статья Майрона вызвала у него ректальное кровотечение. Именно это закрепило за Майроном статус легенды. Он написал текст, от которого у человека в буквальном смысле пошла кровь из задницы. Ни одному репортеру никогда не переплюнуть такое, на сколько бы миллионов его ни пытались засудить.

— Спасибо, Майрон, — сказал я. — Ты прикрыл меня.

— Конечно, — ответил он. — А теперь иди и добудь эту историю.

Я кивнул, глядя, как двое детективов выходят за дверь офиса.

— И будь осторожен, — добавил Майрон. — Ты очень не нравишься этим засранцам.

— Я знаю, — ответил я.

Глава 5.

Получив официальное добро от редактора и издателя, я приступил к работе над материалом. И первый же мой шаг оказался удачным. Я вернулся на страницу Тины Портреро в соцсетях, проследил историю ее отметок в Фейсбуке, вычислил ее мать, Реджину Портреро, и написал ей через ее собственный профиль. Расчет был прост: если Реджина ответит мне из своего дома в Чикаго, мы договоримся о телефонном разговоре. Звонки убитым горем родственникам — самый безопасный вариант. У меня на лице до сих пор остался шрам — память о неудачно заданном вопросе женщине, оплакивавшей внезапную смерть жениха. Но в телефонном разговоре многое теряется: нюансы интонации, выражение лица, живые эмоции.

И тут мне повезло. Не прошло и часа после того, как я отправил личное сообщение, как Реджина ответила. Она сообщила, что находится в городе, улаживая формальности для перевозки дочери домой. Она остановилась в отеле «Лондон Вест-Голливуд» и планировала вылететь из Лос-Анджелеса следующим утром, забрав тело Тины в грузовом отсеке самолета. Она пригласила меня в отель, чтобы поговорить о Тине.

Откладывать такое приглашение было нельзя, особенно зная, что Мэтисон и Сакаи могли опередить меня и настроить Реджину против. Я ответил, что буду в холле через час. Предупредив Майрона, куда направляюсь, я прыгнул в джип и поехал на юг по каньону Колдуотер, перевалил через горы Санта-Моника и спустился в Беверли-Хиллз. Затем свернул на восток по бульвару Сансет в сторону Сансет-Стрип. Отель «Лондон» располагался как раз в центре этого района.

Реджина Портреро оказалась миниатюрной женщиной лет шестидесяти пяти, что говорило о том, что Тину она родила довольно рано. Сходство с дочерью особенно проступало в темных карих глазах и цвете волос. Она встретила меня в холле отеля, расположенного на Сан-Висенте, метрах в пятидесяти к югу от бульвара Сансет. Это был район ее дочери. Тина жила всего в нескольких сотнях метров отсюда.

Мы устроились в алькове, вероятно, предназначенном для постояльцев, ожидающих заселения. Но в тот момент там было пусто, и никто нам не мешал. Я достал блокнот и положил его на колено, стараясь делать пометки как можно незаметнее.

— Какой у вас интерес к Тине? — спросила она.

Первый вопрос Реджины сбил меня с толку, потому что в переписке она его не задавала. Теперь она хотела знать суть моего расследования, и я понимал: если отвечу честно и полно, интервью закончится, не успев начаться.

— Ну, прежде всего, примите мои глубочайшие соболезнования, — начал я. — Я не могу представить, через что вам приходится проходить, и мне ужасно неловко вторгаться в ваше горе. Но то, что полиция рассказала мне об этом деле, делает его особенным. Обстоятельства случившегося с Тиной таковы, что общественность, возможно, должна о них знать.

— Я не понимаю. Вы говорите о том, что случилось с ее шеей?

— О, нет.

Я готов был сквозь землю провалиться. Мой неуклюжий ответ вызвал в ее воображении ужасную картину того, как была убита ее дочь. Во многих смыслах я бы предпочел пощечину, чтобы бриллиант обручального кольца распорол мне кожу, оставив еще один шрам.

— Э-э... — замялся я. — Я имел в виду... полиция сообщила мне, что она могла стать жертвой киберпреследования. Пока, насколько мне известно, нет доказательств прямой связи, но...

— Мне они этого не говорили, — сказала Реджина. — Они сказали, что у них нет никаких зацепок.

— Что ж, я не хочу говорить за них. Возможно, они не хотят ничего сообщать, пока не будут уверены. Но я знаю, что она рассказывала друзьям — например, Лизе Хилл, — что чувствовала слежку. И, честно говоря, именно это меня интересует. Это вопрос защиты потребителей — вопрос приватности — и если здесь есть... проблема, то именно об этом я и собираюсь написать.

— Как ее преследовали? Для меня это новость.

Я понимал, что ступаю на тонкий лед. Я рассказывал ей вещи, о которых она не знала, и первым делом после моего ухода она позвонит Мэтисону. Мэтисон узнает, что я все еще активно копаю, а Реджина, в свою очередь, узнает, что мой журналистский интерес к смерти Тины скомпрометирован тем, что я был знаком с ней — недолго, но интимно. Это означало, что у меня есть единственный шанс поговорить с матерью Тины. Скоро ее настроят против меня так же, как Лизу Хилл.

— Я не знаю точно, как именно велась слежка, — сказал я. — Это лишь версия полиции. Я говорил с ее подругой Лизой, и та сказала, что Тина познакомилась с мужчиной в баре, но у нее возникло чувство, будто он ждал ее там. Что это не было случайной встречей.

— Я говорила ей держаться подальше от баров, — вздохнула Реджина. — Но она не могла остановиться — даже после арестов и реабилитационной клиники.

Реакция была неожиданной. Я говорил о преследовании ее дочери, а она зациклилась на проблемах Тины с алкоголем и наркотиками.

— Я не утверждаю, что одно связано с другим, — сказал я. — Думаю, полиция тоже пока не знает. Но мне известно, что у нее были приводы и она проходила лечение. Вы это имели в виду, говоря о походах по барам?

— Она вечно где-то пропадала, знакомилась с незнакомцами... — произнесла Реджина. — Еще со старших классов. Отец предупреждал ее, что это может плохо кончиться, но она не слушала. Ей было все равно. Она с самого начала была помешана на парнях.

Говоря это, Реджина смотрела куда-то вдаль. «Помешана на парнях» звучало безобидно, но было ясно, что перед ее глазами стоит образ дочери в юности. Неприятное воспоминание, полное расстройства и обиды.

— Тина когда-нибудь была замужем? — спросил я.

— Нет, никогда, — ответила Реджина. — Она говорила, что не хочет быть привязанной к одному мужчине. Мой муж шутил, что она сэкономила ему кучу денег, так и не выйдя замуж. Но она была нашим единственным ребенком, и я всегда мечтала спланировать ее свадьбу. Этого так и не случилось. Она вечно искала что-то, чего, по ее мнению, не мог дать ни один встреченный ею мужчина... Что именно это было, я так и не узнала.

Я вспомнил пост, который видел в соцсетях Тины.