Майкл Ко – Разгадка кода майя: как ученые расшифровали письменность древней цивилизации (страница 55)
В то же время не стихало и брюзжание специалистов. Реакцией на неконтролируемое разграбление археологических памятников майя, приведшее к появлению на рынке керамических сосудов и распиленных, изуродованных стел, стало мощное лобби майянистов, призывавших даже не изучать этот материал, поскольку это фактически потворствует уничтожению исторического наследия. К удивлению большинства европейцев, в американской культуре укоренилась суровая пуританская черта, которая волнами прокатывается по нашей общественной жизни. Некий полевой археолог, например, не раз выражал надежду, что любой сосуд майя, добытый не археологами, будет растерт в пыль. Эти люди разбили бы Розеттский камень, потому что он не раскопан одним из археологов Наполеона.
Я не собираюсь зацикливаться на данной проблеме, тем более что она чрезвычайно сложна, а дискуссии по ней часто наводнены лицемерными высказываниями в духе диккенсовского мистера Пексниффа[159]. Но загвоздка в том, что в отношениях между эпиграфистами и специалистами по иконографии, с одной стороны, и полевыми археологами, с другой, наметился определенный разрыв, и эта трещина появилась не только из-за проблемы с грабежами. Причина гораздо глубже, и в основании ее лежал вопрос, что же должны изучать исследователи мира майя – мир правителей и знати или повседневную жизнь «обычных майя», кем бы они ни были? К концу 1980-х эта трещина превратилась в Большой каньон.
Глава 10
Новая заря
Говорят, великий Шампольон начал свою карьеру в девять лет, приступив к изучению восточных языков в Гренобле, и ему было всего семнадцать, когда он опубликовал свою первую научную статью – исследование коптской этимологии египетских топонимов, записанных греками [1]. Но и Шампольон не может сравниться с Дэвидом Стюартом, молодым майянистом, установившим новый рекорд в раннем становлении его как эпиграфиста [2].
В некотором смысле Дэвид был подготовлен к жизни в майянистике: его родители вместе написали книгу о майя [3], а его отец, Джордж Стюарт, долгое время был экспертом журнала «National Geographic» по истории и культуре майя и его археологическим редактором.
Дэвид родился в Вашингтоне в 1965 году. В начальной школе он учился в Чапел-Хилле (штат Северная Каролина), где его отец готовил диссертацию по антропологии. В нежном возрасте трех лет Дэвид был взят в свое первое путешествие в археологические чудеса Мексики и Гватемалы. Его самые первые воспоминания – руины великих мезоамериканских городов Монте-Альбан, Чичен-Ица и Тикаль; он «выплакал все глаза», когда ему не позволили подняться на вершину тикальского храма I со своей сестрой и старшими братьями.
Поворотный момент в жизни Дэвида наступил летом 1974 года: вся семья Стюартов на пять месяцев отправилась в город майя Кобу. Коба уникальна среди памятников майя. Она расположена в лесах Кинтана-Роо, в восточной части полуострова Юкатан, среди скопления озер, покрытых водяными лилиями, а ее пригородные комплексы соединены с центром сетью
В сезон 1975 года археологи обнаружили две новые стелы, и Джордж занялся выполнением их прорисовок. Дэвид рисовал с малых лет, поэтому он тоже делал наброски рельефов и уже задавался вопросом, что означали надписи. К счастью, в небольшой библиотеке в Кобе нашлась «Иероглифическая письменность майя: введение» Томпсона, и Дэвид начал копировать иероглифы «просто для развлечения».
Но был еще шанс пожить жизнью современных майя. Хотя Дэвид не учился говорить на языке специально, ему удалось освоить обширный словарь юкатекского, играя с детьми рабочих. А пик уникального опыта для юного Дэвида наступил в 1975 году, когда началась продолжительная засуха, что не редкость в Северных низменностях, и на главной площади разрушенного города прошла церемония
Летом 1975 года Эрик Томпсон – теперь уже сэр Эрик— прибыл на Юкатан в составе делегации, сопровождавшей официальный визит Елизаветы II, который включал тур по Ушмалю. После этого Томпсон впервые за долгие годы вновь посетил Кобу: в 1930 году он и Флоренс Томпсон провели здесь медовый месяц, пока Эрик изучал памятник и его монументы. Всю неделю Стюарты возили великого человека по Юкатану. Для юного и впечатлительного Дэвида «было важным опытом встретить человека, который написал ту книгу».
В следующем году в Вашингтоне Дэвид познакомился с Линдой Шили. Родители Дэвида работали над книгой «Таинственные майя» для «National Geographic», а Линда была консультантом. Стюарты пригласили ее на ужин в вашингтонский ресторан, темой разговора, естественно, была письменность майя. Рассказывая, Линда для наглядности рисовала в блокноте иероглифы. Прошло немало времени, прежде чем она обратила внимание, что одиннадцатилетний мальчик безотрывно смотрит ей через плечо, а когда он заметил: «О, это иероглиф огня», – Линда с удивлением обернулась. Она всегда доверяла своей интуиции и тем же вечером пригласила Дэвида приехать летом в Паленке, чтобы провести несколько недель, помогая ей правильно прорисовывать надписи.
Дэвид приехал в Паленке летом 1976 года вместе со своей матерью Джин. Линда говорила мне, что Дэвид был «очень замкнутым, избегавшим быть в центре внимания, не желавшим никого беспокоить – тихим и одиноким». Они остановились в доме Мерл, и, по словам Дэвида, «у меня началась игра. Линда давала мне прорисовку надписи и говорила: “Хорошо, иди и прочитай это”. И я шел в библиотеку Мерл на полдня и пытался бороться с датами, выяснять закономерности и все, что мог. Потом задавал Линде несколько вопросов. Больше всего мне помогало рисование иероглифов, а не чтение книг – просто запечатлеваешь иероглифы в уме, даже если не знаешь, что они означают».
В первый день Линда дала мальчику панель из Храма Солнца в «Группе Крестов» – один из величайших памятников Кан-Балама. Как она говорит, «за восемь часов, проведя небольшую консультацию, он все прочитал. За восемь часов он пришел к выводам, на которые у нас ушло пять лет!»
Метод Дэвида состоял в том, чтобы взять блокнот с листами формата legal и записать все, что он мог узнать о каждом иероглифе Паленке, используя книги из превосходной библиотеки Мерл. Каждая строка посвящалась отдельному блоку из иероглифического текста. Затем, сидя с Линдой на историческом заднем крыльце, месте рождения Паленкских круглых столов, он просматривал вместе с ней тексты. Тогда-то он и отметил особый составной иероглиф, часто встречавшийся на панелях в храмах «Группы Крестов» с именами богов и правителей. Его наставнице идея Дэвида понравилась, и она предложила ему доложить о своих наблюдениях на очередном круглом столе в июне 1978 года [4].
Должно быть, даже крупные специалисты были поражены, услышав, как мальчик, которому не исполнилось и тринадцати лет, с такой проницательностью и точностью рассуждает о столь сложном предмете. Это было удивительно – Шампольон все-таки написал свою первую статью в семнадцать!
Однако жизнь молодого эпиграфиста состояла не только из иероглифов. Он поступил в среднюю школу, но работал над письменами майя, как только выдавалось свободное время.
Все Стюарты присутствовали на великой конференции «Фонетизм в иероглифическом письме майя», состоявшейся в июне 1979 года в университете штата Нью-Йорк в Олбани [5]. Как и первый Паленкский круглый стол, это был переломный момент в исследованиях майя и дешифровке письменности. Тон задал лингвист Лайл Кэмпбелл, заявивший в самом начале: «Ни один лингвист майя, который всерьез изучал этот вопрос, больше не сомневается в фонетической гипотезе, изначально созданной Кнорозовым и развитой Дэвидом Келли, Флойдом Лаунсбери и другими» [6]. Письменность майя была логосиллабической, то есть сочетанием логограмм, выражающих морфемы, или смысловые единицы слов, и фонетически-слоговых знаков. Другими словами, это было именно то, что говорил Кнорозов еще в 1952 году.
Юрий Валентинович был, разумеется, приглашен, и госдепартамент США уведомил организаторов, что он действительно приедет; моя жена была бы его личным переводчиком. Но, как обычно бывало с Советами, это оказалось химерой. Спустя годы Кнорозов рассказал нам, почему не появился на конференции. Проблема заключалась даже не в железном занавесе, а в том, что он назвал «золотым занавесом»: в эпоху, предшествовавшую Горбачеву, партийные аппаратчики требовали непомерных денег, прежде чем дать разрешение на выезд за рубеж, а Кнорозов просто ими не располагал.
Исключительно важной эту встречу сделало активное участие лингвистов. Острый язык Томпсона отправил их на задворки, но теперь все было иначе. С уходом Томпсона и принятием кнорозовского фонетизма лингвисты увидели новые горизонты. С одной стороны, тот факт, что на протяжении более двенадцати веков для языков майя использовалась письменность частично фонетическая, давал им возможность впервые изучить целую языковую семью Нового Света, которая развивалась с течением времени. С другой стороны, лингвисты могли внести существенный вклад в расшифровку несколькими способами. Одним из них было восстановление словаря и грамматики чоланской ветви майя классического времени [7], другим – использование беспрецедентных лингвистических знаний о структуре языков майя для анализа иероглифов, слов и предложений.