Майкл Харрисон – Свет (страница 62)

– Серия Мау! – воззвал он, протянув к ней руку. – Потанцуем?

Серия Мау шарахнулась от него. Она вспомнила, как мать бросила ее сражаться со всем миром без поддержки. Она подумала об отце и о том, к чему он ее хотел принудить в сексе. Вспомнила и брата, который, даже зная, что они расстаются навсегда, отказался помахать ей.

– Я не умею танцевать, – сказала она.

– А чья это ошибка? – рассмеялся доктор Хэндс. – Если билета не купить, как тогда в лотерею выиграть?

Он широким жестом обвел окружающее пространство. Серия Мау увидела, что стоит перед витриной лавки фокусника, – маленькая культиварка в подвенечном платье рядом с высоким худощавым человеком с тонкими усиками и живыми, энергичными голубыми глазами. Их окружали предметы, виденные ею во сне, – ретротовары, инвентарь фокусника, детские игрушки. Пластиковые рубиновые накладные губы. Ярко-оранжевые и зеленые перья. Белые шарфы, которые вылетят из шляпы живыми белыми голубями. Мотки поддельной лакрицы. Сердечко на Валентинов день с диодной подсветкой. Обувь с внутренним каблуком, чтобы казаться повыше, и якобы рентгеновские очки; кольца для фокусов, усаженные полудрагоценными камнями, и якобы неснимаемые наручники. Всем этим стремишься владеть в детстве, когда кажется, что в мире всегда что-нибудь отыщется, а потом найдется и еще что-нибудь.

– Выбирай, что тебе по душе, – предложил доктор Хэндс.

– Это же сплошь подделки, – заупрямилась Серия Мау.

Доктор Хэндс рассмеялся.

– И в то же время все они реальны, – сказал он. – Вот что восхитительно.

Он отпустил ее руку и закружился в элегантных па, крича:

– Йо-йо-йо, йо-йо-йо!

Затем повторил:

– Ты могла бы выбрать все, что тебе по душе.

Серия Мау понимала, что он прав. И в панике рванулась прочь от этой мысли во все стороны, будто с края самого высокого обрыва во Вселенной.

– Оставь меня! – завопила она.

Корабельная математичка (которая все это время и была доктором Хэндсом, ну или его частью) тут же ее усыпила. Затем, проверив состояние остальных компонентов проекта (для этого потребовалось немало помотаться в десяти измерениях пространства и особенно по четырем измерениям времени), переделала «Белую кошку» сообразно своим представлениям о прекрасном, по кратчайшему пути отправилась в Сигма-Конец и бросилась в червоточину. Работы был непочатый край.

Сигма-Конец.

Дядя Зип, прищурясь, наблюдал за ними.

– В погоню, – скомандовал он.

– Слишком поздно, дядя. Они уже там.

Дядя Зип смолчал.

– Они мертвы, – определил пилот. – И если отправимся за ними, погибнем сами.

Дядя Зип пожал плечами. Он ждал.

– Там не место для человеческих существ, – предостерег пилот.

– Разве ты не хочешь узнать, что там? – спросил дядя Зип ласково. – Разве не за этим ты сюда явился?

– Да. Ладно, погибать, так с музыкой.

«Белая кошка» безмолвно возникла из противоположного конца червоточины, словно корабль-призрак. Двигатели ее были отключены. Коммуникаторы молчали. Внутри ничто не двигалось; снаружи лениво моргал единственный синий путеводный огонек, обычно используемый лишь на парковочной орбите, – неохотно и регулярно подмигивал пустоте. Сам корпус покрылся шрамами и оспинами, его местами сточило от контакта со средой без названия, словно путешествие через червоточину было эквивалентно тысячелетнему пребыванию в кофемолке, где движения зерен так же далеки от ньютоновских, как путь поезда с кручи. Быстро остывая, корабль из алого стал сливовым и затем принял обычный свой оттенок закаленной стали. Многих наружных установок недоставало. Позади тонкой скрученной пленочкой белого света сиял выход из червоточины. Часа два-три корабль бесконтрольно кувыркался в пустоте. Затем возгорелся термоядерный факел. «Белая кошка», точно повинуясь неслышной команде, встряхнулась и перелетела на парковочную орбиту у ближайшего крупного небесного тела.

Вскоре после этого проснулась Серия Мау Генлишер.

Она оказалась в своем баке. Вокруг царила тьма. Ей было холодно. Она пребывала в недоумении.

– Экраны! – приказала она.

Ничего не случилось.

– Я на своем корабле или где? – воскликнула она.

Тишина. Она неловко поерзала во тьме. Протеома бака показалась ей безжизненной и тягучей.

– Экраны! – воскликнула она.

На сей раз коммуникаторы отозвались, послав ей две-три картинки: грубого разрешения, уложенные внахлест, крапчатые от интерференции.

Она увидела обитаемую секцию K-рабля и крупный человекообразный объект белого цвета, распростертый по полу; камеры медленно облетели его кругом, и оказалось, что это расчлененный труп. Одежда, сорванная гравитационными силами, разлетелась по углам каюты, словно белье в барабане стиралки, а с нею и одна рука трупа. Стена рядом с телом была измазана красной жидкостью. Вторая картинка представляла дядю Зипа: тот играл на аккордеоне на борту корабля, бесконечно летящего вниз по червоточине. Музыку заглушали вопли пилота:

– Господи! Срань господня, вот дерьмо!

На третьей картинке губы дяди Зипа, взятые крупным планом, ожили, повторяя слова:

– Если взять голову в руки, можно отсюда выбраться.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросила Серия Мау.

Корабль не ответил. Потом вдруг отозвался:

– Все это происходит одновременно. Это передача в реальном времени. То, что с ним произошло, все еще происходит. И будет происходить вечно.

Дядя Зип посмотрел на Серию Мау.

– Спасите, – прошептал он.

Его скрутила рвота.

– В общем, довольно интересный феномен, – заметила математичка.

Серия Мау еще мгновение наблюдала за ним.

– Выпусти меня отсюда, – сказала она затем.

– Куда ты желаешь отправиться?

Она беспомощно шевельнулась в баке.

– Нет, – проговорила она, – я имею в виду – выпусти меня отсюда.

Ответа не последовало.

– Но это ведь невозможно, правда? А что случалось тогда, ну, пока ты меня усыпляла? Я думала, что фокусника вижу, но это был лишь сон внутри сна. Я думала…

Она почувствовала себя тринадцатилетней девочкой и изобразила беспомощное пожатие плечами. Жидкость в баке вяло колыхнулась. Серии Мау почудилось, что протеома растекается по останкам ее физического тела, точно теплый плевок. Пятнадцать лет отчаяния.

– Ай, ладно, какая теперь разница? Я правда устала. Мне плевать. С меня хватит. Хочу вернуться домой и чтобы всего этого никогда не случалось. Хочу свою жизнь назад.

– Позволь тебе кое-что показать, – начала математичка.

– Что?

– Экраны, – приказала математичка. В голове Серии Мау вспыхнул Тракт Кефаучи.

– Вот как все выглядит на самом деле, – продолжала математичка. – Если ты считаешь, что в корабельном времени вещи таковы, какими являются, ты ошибаешься. Если ты думаешь, будто корабельное время что-нибудь значит, ты ошибаешься: оно не значит ничего. Понимаешь? Это тебе не «экзотическое состояние». Световые годы розового и синего пламени, несущегося из ниоткуда тебе навстречу в реальном, человеческом времени. Вот как все выглядит. Вот как оно выглядит внутри тебя.

Серия Мау горько рассмеялась.

– Весьма поэтичное описание, – ответила она.

– Загляни в огонь, – приказала математичка.

Она повиновалась. Тракт ревел и вздыхал над нею.

– Нельзя вернуть тебе твое старое тело, – сказала математичка. – Ты жаждешь жизни, но боишься ее. То, что они с тобой сделали, необратимо. Тебе это ясно?

– Да, – прошептала она.