Майкл Харрисон – Пустота (страница 36)
– Неорганизованные, насколько мы можем судить.
– Так что же это?
Кейс пожал плечами.
– Это точно не белый шум, – сказал он.
– Я впечатлен. Есть ли на свете хоть что-то, чего вы бы не знали?
– Риг, – устало обронил Кейс, – мы делаем все, что можем.
Вызвали голоэкран с изображением женщины, которое плавно вращалось по всем осям поочередно, придавая ей сходство с виртуальной скульптурой в ложных цветах, чуть подпорченной слабыми помехами in situ[58]. Попытки устранить интерференцию лишь усилили сходство с портретом эпохи ар-деко, а складки платья застыли решительными бессодержательными росчерками, резче проявляющими мощь и энергию. Глаза ее были того же мнимого цвета, что и рендер лица, без зрачков и век.
– Получив эти изображения, я попросил просветить ее по кругу полевым томографом, – сказал Кейс. – Фигня. Все равно что в перламутровую раковину смотреть. – Рентгеновский томограф воспринимал Перл как однородно твердое тело. – Позитронно-эмиссионная карта дала те же результаты. Мы не рискнули облучать ее нейтронами – вдруг в ней осталось что-то от человека?
– Кажется, она падает, – произнес Гейнс. – Застигнута в падении.
А ее тело выгибалось такой дугой, что лишь верхняя левая часть грудной клетки касалась пола. Правая нога отведена градусов на тридцать от горизонтали, другая немного согнута в колене; разведены так широко, как только позволяет платье. Она была боса. Руки, протянутые в обе стороны, загибались к потолку палаты; ладони раскрыты, пальцы в замедленном движении то скрючивались, то расслаблялись. Платье медленно колыхалось, как если бы через Старую Рубку дули сильные потоки воздуха. В целом было похоже, что Перл падает с большой высоты.
– Как близко я могу подойти? – спросил Гейнс.
– Как хочешь, – ответил Кейс.
Гейнсу казалось, что она так сконцентрирована на внутренних ощущениях, как умеют лишь тяжелобольные. Когда он шепнул: «Хай, ты кто? Что тебе в себе не нравится?» – она посмотрела сквозь него, едва заметно изогнулась, пытаясь приблизить тело к линии падения; на лице ее написаны были страх и гнев. Он встал на колени и стал наклоняться к ней, пока их лица не сблизились на восемнадцать дюймов, а ближе придвинуться не смог. Им овладело чувство вторжения в чужое личное пространство или чего-то похуже. Он ожидал, что ощутит потоки воздуха вокруг нее, колышущие платье, но почувствовал противоположное: мертвый штиль.
– Я чувствую, как от нее исходит тепло, – сообщил он Кейсу.
– Другим кажется, что они слышат голос, – сказал Кейс, – но слишком далекий, слов не разобрать. Или что-то обоняют, быть может духи. Кажется, что все описывают одно и то же ощущение, как могут. Но пока никто не понял, что это такое. Ты чувствительней большинства.
– А у нее изо рта вроде какая-то паста лезла?
– Она то появляется, то исчезает, – ответил Кейс. Радиосигнал, добавил он, транслируется на очень низкой мощности. Очень локальный. – Если она к чему-то подключена, то оно уже здесь. Оно в Лабиринте.
– Господи, Кейс, у нас есть хоть какое-то представление, откуда она взялась?
Кейс удивленно посмотрел на него.
– Нет, – сказал он. – И вот еще: временами ее пробивают конвульсии. Она пускает слюни – мы не сумели собрать ни капли этой жидкости, – потом образ на миг меняется и бледнеет. На миг она кажется совсем другим человеком, женщиной куда старше. Еще ничто здесь не завершено.
19
Все ошибаются
– Ты посмотри на этих женщин, – сказала Анна Уотермен.
В девять часов утра в приемной радиографического отделения госпиталя Святого Нарцисса, что в Фаррингдоне, яблоку негде было упасть от женщин, чья тревога проявлялась через текст. Большие пальцы их сновали по клавишам телефонов с яростной скоростью; глаз они не поднимали, будто опасаясь выдать взглядом какую-то тайну своего диагноза. Приемная тому способствовала. Она напоминала не так зал ожидания, как стилизованную версию последнего: тихий постмодерн, ряды стульев у стен, обивка теплых спокойных оттенков серого и голубого, потолочные светильники вроде перевернутых фарфоровых чашек, чистые маленькие круглые столики, заваленные глянцевыми журналами и брошюрами по недвижимости, которых все равно никто больше не читает. На стенах в фоторамках – картинки с силуэтами кошек, под определенным углом открывавшие двумерные сечения фигуры животного: совместная шуточка рентгенологов и самоучки-художника из больницы Святого Нарцисса. Но под покровом шутки сохранялся неприятный смысл происходящего, а на потолке виднелось пятно, похожее, в зависимости от настроения, то ли на карту далекого острова, то ли на сечение чьей-то раковой опухоли.
– Дешевка, – сказала Анна, которая терпеть не могла больниц.
Марни рассмеялась.
– А мне светильники очень даже нравятся, – сказала она и добавила: – Мам, мне правда нужно сообщение отправить.
– Никому эти светильники по-настоящему не нравятся, правда ведь?
– Ма-ам…
Их перебил ресепшионист.
– У вас мочеполовая, не? – прикрикнул он на Анну.
– Чего? – переспросила Анна. – Я ж не пациентка.
– Но вам же на прошлой неделе почки смотрели, дорогая, разве нет? Как это нет? Ну ладно, сядьте просто почитайте мне вот эту брошюру, ладно?
– Зачем? Вы сами не можете ее прочесть?
Она заглянула в брошюру, прочла:
– Я ж не пациентка.
В продолжение последовавшей за этим перепалки Марни вызвали на скан.
– Я недолго, – пообещала она. – Почему бы тебе не сесть тут и не посмотреть телик?
– Только не начинай.
От нечего делать Анна стала листать журналы. «Дома, которые вам не по карману» содержали высококачественные снимки домов в Суррее и Пертшире. Старые выпуски «Все мое» и «Все на продажу» рекламировали одежду, гаджеты и в особенности хирургические операции эксцентричных богачей. Восьмилетний наследник одного из крупнейших хедж-фондов 2010-х месяц осаждал семейных хирургов с требованием пересадить ему матку и влагалище «неизвестной жительницы Восточной Азии», а его мать, генетически модифицировав кожу так, что та покрылась мягкими перьями рассчитанного темного оттенка серого[59], удовлетворенно возвещала, что «наконец выглядит так, как всегда мечтала», словно ей косметическую процедуру на дому сделали. Она была немного похожа на «порше». Мать и сын томно усмехались с фотографий, искренне гордясь собой. Сентябрьский выпуск «Сторожевой башни» меж тем гарантировал утешение всем престарелым. Анна с омерзением взглянула на обложку, потом закемарила (она не спала всю ночь), и ей приснились эротические сны. Вскоре Марни разбудила ее, и они отправились в кафе «У Карлуччо» через дорогу выпить cioccolatta calda[60], «Месть нянюшки», любимый напиток Марни с восьмилетнего возраста. Анна заказала миндальный круасан, но вместо миндальной пасты там оказался тонкий слой неприятного заварного крема.
– Ладно, хорошо, что все позади, – сказала Марни. Накрыла руку Анны своей. – Спасибо, что сходила со мной. Правда.
– И что это был за скан, напомни?..
Марни убрала руку. У нее сделался подавленный вид.
– Ты бы могла повнимательней следить за моей жизнью.
– Я думаю, ты мне говорила, но я забыла, честное слово.
– Анна, – проговорила Марни, – мне кажется, ты потеряла связь с реальностью.
– Если ты все еще злишься за ванную…
– Нет, ничего общего с тем случаем.
– Марни, все ошибаются.
– Дело не в ванной.
– А в чем тогда?
Марни отвернулась и взглянула в окно.
– Я болею, а ты с ресепшионистом сцепилась.
– Он надо мной подтрунивал.
– Я болею, – тупо повторила Марни. – Я бы на скан не пошла, если бы хорошо себя чувствовала.
– Я думала, ничего страшного. Ты же говорила.
– Ничего страшного. Уверена, ничего страшного. Но дело не в этом. Я тебя прошу не беспокоиться, а ты просто соглашаешься? – Марни раздраженно отмахнулась и вдруг вскочила со стула. – Анна, мы, кажется, теперь в разных мирах живем.
И вышла.
Некоторое время после ее ухода Анна сидела, сложив руки на коленях. Она не понимала, о чем дальше думать и что делать. За большими окнами «У Карлуччо» в дожде сверкнул солнечный луч, в кои-то веки придав Фаррингдону сходство с его романтическим образом из кино. Мимо сновали смеющиеся люди; Анна наблюдала за ними, пока дождь не перестал. Через дорогу мерцала и сдвигалась вывеска аптеки: глаза Анны проследили за ней. Зашипела кофемашина: ее голова дернулась туда. Она слушала разговор за соседним столиком. Входили и выходили посетители. Минуту-другую вокруг бегал маленький ребенок, крича и смеясь. «Люди не растут и не меняются», – подумалось ей. Примерно через полчаса вернулась Марни, извинилась и убежала на работу. После этого Анна отправилась на вокзал Ватерлоо и к середине дня была уже дома.
Вышла в сад перекусить и обнаружила, что в ее отсутствие сорняки добрались аж до подножия беседки. На этот раз они стали выше. Толстые ярко-зеленые стебли казались резиновыми на ощупь, колыхались в солнечном свете, словно двигаясь на невидимом ветру, и оканчивались цветками вроде тромбонов или светильников от Тиффани. У основания притулилась кучка инопланетных по виду медных маков; на земле между ними валялась желеобразная требуха розовых и пастельно-голубых оттенков, наподобие той, что приволок ночью кот. Из кустов вспархивали птички всех цветов, но неизменно какого-то одного. Они были похожи на птиц из детских книжек-раскрасок и смотрели на Анну, скосив головы набок. Сама беседка словно бы падала вверх, перспектива ее исказилась, части летнего домика производили впечатление неряшливо, сикось-накось примотанных друг к другу и потом заброшенных; ветхие желтые доски тоже были яркие, как на детской картинке, устремляясь к слишком синему небу. Она открыла дверь с таким видом, словно собралась докопаться до самой сути вещей, но внутри обнаружился обычный садовый хлам. Там было пыльно и жарко, громоздились затянутые паутиной плесневеющие ящики и какие-то предметы археологического оттенка. Садовый инвентарь. Неиспользованные вещи. Вещи Тима или Марни отмечали ошибки и неверные решения многолетней давности: тут скатанный в трубку постер, уже потрескавшийся, так что разворачивать его обратно было бессмысленно; тут куколка с ногами, раскинутыми, словно у танцовщицы на картине Дега. Внезапно ее до колик затошнило от этого зрелища. Чувство это поддавалось контролю не больше, чем загадочное поведение Марни в «У Карлуччо». Она отнесла ланч в дом, выкинула в мусорное ведро и пошла в «Де Спенсер Армс». Там она столкнулась с мальчишкой-собачником, но без собак. Он сидел за столиком в самом дальнем углу летней террасы, обхватив руками колено и бросив рядом на спинку стула куртку, делавшую его похожим на онаниста.