Майкл Харрисон – Пустота (страница 38)
– У меня есть кое-какая работа.
Парень сделал движение плечом: то ли полупожал, то ли поморщился. Он сказал, что работы не ищет. У него достаточно работы.
– А что за работа? – спросил он.
Работы немного, сказала она. Покрасить кое-что надо.
Парень ответил, что такой работы с него уже довольно.
– Мне нужно, чтобы кто-то занялся моей ванной, – сказала Анна. – Я живу недалеко. Если позвонишь на этой неделе, может, займешься[61].
Он снова дернул плечом, продолжая смотреть в окно.
– Эти собаки были мне компанией, пока серая сволочь между ними не пробежала.
Анна, которой послышалось «седые волосы», вообще не поняла, о чем он.
– Заяц. Он все испортил. До того я мог с ними разговаривать.
Когда она собралась уходить, парень развернулся.
– Но я могу прийти увидеть тебя? Я могу прийти увидеть?..
Анна взяла его за руку и усмехнулась.
– Оденься, – протянула она. – Тут холодно.
Поля снаружи затягивала мгла, но прямо над головой сияли звезды. Анна повернула к Уиндлсхэму и пошла быстрым шагом. Пару раз, поднимая руки к небу, улыбнулась без видимой причины. Она размышляла, что в действительности случилось с теми собаками. Прекрасные, прекрасные животные. Наверное, он их продал. А может, устал от них. «Уж Марни бы его в оборот взяла, – подумала Анна. – Но это не ее дело». Она потянулась за телефоном и не нашла его; резко остановилась, поднесла руки ко рту и засмеялась. «Сама себе не верю», – подумала она. Оглянувшись, посмотрела на домик, и ей показалось, что тот подвешен в воздухе на фоне подступивших сумерек. Он воплощал историю. После банковского краха 2007 года домик, построенный в конце XVIII века Джоном Эмпни из местного кирпича и крытый желобчатой черепицей, в ту пору не предназначенный для слуг на охоте, плавно съехал по кривой экономического кризиса: его перестроили – сперва под престижные офисы, потом под пейнтбольный тир; десяток лет он простоял в запустении; наконец, когда домик перешел местным властям Кента и Сассекса, через него прошли тысячи китайских беженцев, осаждавших старые Пять Портов, а потом его снова забросили.
Дома ее ожидало несколько сообщений от Марни.
– Мам, я пыталась тебе дозвониться, но у тебя телефон снова не отвечает. Мам? Мам, пожалуйста, перезвони.
Одно сообщение поступило от Хелен Альперт, которая напоминала Анне об утреннем сеансе. Анна, изголодавшись, поджарила себе тост с бобами. Пока бобы разогревались, она слонялась по кухне и жевала найденные в морозилке ломтики айвы с сыром и холодной чечевицей. Подняв старого кота на руки, она обняла его крепко, как тому никогда не нравилось.
– Джеймс, старина Джеймс, – сказала она. – Ну во что ты
Когда проснулась, было уже поздно. Кот снова пропал. Она выпила стакан воды и подошла к окну в сад. Беседка не проявляла активности. Но, блин, что ей приснилось… Она вышла наружу и, стоя босыми ногами на траве, стала елозить пальцами по сырому дерну, чтобы привести себя в чувство.
– Джеймс! – позвала она.
Откуда-то из-за дома ударил яркий широкий луч кремово-белого света, похожий на свет от фар подъезжающего автомобиля, но без шума, неподвижный, продолжительный. А может, там распахнулась широкая дверь, и это через нее ударил резкий свет, ища, что бы выхватить из тьмы, и выхватил: тысячи котов и кошек неслись по заливному лугу в сторону дома Анны размеренной рысью в полной тишине. Они были черные и белые, поровну. Они затопили сад, обтекая беседку и Анну, но уделили не больше внимания, чем садовой мебели. Поток струился, как ожившая задача по статистической механике, не умаляясь и не ослабевая, вырываясь с луга и исчезая за домом. У Анны хватало уважительных причин, чтобы не пытаться соотнести себя с тем, что она пронаблюдала; она попросту не понимала, как на него реагировать. Развернувшись, она побежала к ограде, попыталась перелезть через нее. И снова угодила в кошачий поток, да так и осталась стоять, чувствуя, как он ее обтекает; слезы искреннего счастья ручьями заструились по ее лицу, а коты принесли тепло тел и сильный, пыльный, не слишком неприятный запах[62]. Вдруг свет погас, а сад снова опустел. Анна постояла еще немного, утирая глаза и смеясь. Потом вернулась в дом и оставила сообщение на автоответчике доктора Альперт:
– Хелен, не вижу смысла продолжать наши беседы. Я лучше, пожалуй, снова сама о себе стану заботиться.
И такое же сообщение оставила дочери.
– Не уверена, что смогу это объяснить. Мне просто уже не так тяжело управляться с собой, как раньше.
Подумала, что бы еще сказать.
– Я в саду сегодня вечером столько котов видела!
Поскольку эта фраза плохо отражала реальность и не давала представления о прочих событиях дня, она добавила:
– И, Марни, я кое с кем встретилась, но не знаю, понравится ли он тебе.
Положив трубку, она поискала жесткий диск Майкла Кэрни. Выудив его из мусора, собравшегося на дне сумочки, она положила футлярчик на стойку в кухне, где он и остался лежать, как зачарованное яйцо; его покорябанная поверхность магически трансформировала обычный отраженный домашний свет в годы и годы вины. Анна Уотермен понятия не имела, вправду ли тот старик из Южного Лондона – Брайан Тэйт. Приходилось смириться с тем, что память о скандалах, окружавших смерть Майкла и падение Тэйта, навсегда останется затуманенной; что ее борьба с Майклом, как и борьба с собой, постепенно обессмыслится. Наступает возраст, когда, как ей теперь стало ясно, прошлому уже никто ничего не должен, кроме признания за ним статуса прошлого. Майкл если еще не в аду, то пускай катится к черту. Завтра она отвезет жесткий диск в Каршолтон и не мытьем, так катаньем сложит с себя ответственность за его содержимое; и на этом все.
20
Модерновая люминесценция
– Оно явилось из ниоткуда.
– Ничто не возникает из ниоткуда.
– Ха-ха. И что это?
– Говорит, «биологическое содержимое».
Бак недавно подвергся воздействию высокой температуры, после чего был выброшен в пустоту на расстоянии световой минуты от носовой части «Новы Свинг», где и повис, окруженный диссипирующей пеной энергии нулевой точки[63] и мусорной материи, пока Толстяк Антуан не выцепил его и не затащил на борт. Бак пестрел царапинами и заусенцами; остывая, он быстро менял цвета, как рождественская гирлянда, от ярко-красного до матово-серого, наводящего на мысли об оружии. Большая часть внешней оплетки испарилась, а то, что осталось, выглядело бессмысленно, если не принять его за фрагменты внутренней структуры еще какого-то контейнера. Как только бак остыл достаточно, чтобы его можно было коснуться, Антуан отвинтил закрывавший иллюминатор колпак.
– Да будет свет.
Лив Хюла явила свет.
– Из ниоткуда! – повторила она. – Блин, а я чуть не купилась.
Стоило ей увидеть, что` внутри, как возбуждение Лив унялось.
Из позвоночника выходили змеящиеся провода. Кожа на черепе была натянута и казалась не столько загорелой, сколько окрашенной в специальный оттенок мумифицирующим раствором. Внизу на голове кожи не осталось вовсе. Только обветренные губы, запавшие между крупных неровных зубов. Глаза налились кровью и наполовину выкатились из зачерненных орбит, зловеще сверкая. С волосами у обитателя бака что-то случилось, а что произошло с остальным телом, понять оказалось еще сложнее. Протеома бака – похожая на теплую слюну смесь белков тридцати тысяч видов – облекала его.
Лив с отвращением отвернулась.
– Это ж не чужак, – сказала она. – Это K-питан.
Так она, впрочем, метафорически обозначила бы всех небесных пилотов: изоляция от мира, галлюцинации, насильственные хирургические переделки на благо человечества, приговорившего их к смехотворно бесполезной жизни.
– Выкинь его обратно, – посоветовала она.
Антуан не повелся. Он это уже слышал. Сменив тему, он сказал:
– Мне кажется, я этого парня узнаю.
Лив снова заглянула в бак и пожала плечами:
– Они все друг на друга похожи. Сколиоз. Псевдополиомиелит. Половину органов вырвали, везде провода.
И тогда Антуан вслух задумался, что за немыслимые силы вышвырнули бак из родного корабля:
– Не надо молчаливо подразумевать, что это мужчина. Там половина девчонок. Двенадцатилетки-анорексички находят это привлекательной альтернативой.
Антуан повел вокруг бака инспекционной лампой. Теперь казалось, что бак долго пролежал под водой после кораблекрушения. В луче проплыли какие-то наносы.
– Оно уже мертвое? – спросила из жилой секции Ирэн-Мона.
Они парили в тридцати световых от любой материи, в войдах самого Тракта. Когда Антуан водворил колпак на место, разгорелась жаркая дискуссия: наткнулись ли они на этот бак по воле случая, или же его подбросил М. П. Реноко в числе остальных предметов грузовой декларации? Лив Хюла заметила, что сам по себе данный спор показывает, какая удивительная у них стала жизнь. Они постояли немного, споря, потом ушли с палубы. Когда переборка сомкнулась, из K-бака брызнул высокоскоростной код: переливчатые щелчки и заикания, странные фрагменты простых расчетов, обрывки обычного языка, загадочные в своей эмоциональности. Казалось, что обитатель бака пытается установить контакт, но не помнит, как это делается. Остальные предметы в грузовых отсеках пришли в аналогичное возбуждение, замигали и закачались, зашумели на инфразвуковых частотах, излучили краткие импульсы ионизирующей радиации. Примерно через час новоприбывший затих. Барочные ребра и оплавленные вводные трубки придавали саркофагу сходство с гробом из детской сказки, отделанным фигурками эльфов, единорогов и драконов[64].