Майкл Финкель – Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости (страница 32)

Штенгель видела в произведениях искусства соперников за внимание ее сына более влиятельных даже, чем его подружка. До тех пор, пока все эти вещи существовали в музее или в мансарде, они держали ее сына в плену. И вот, когда он оказался в тюрьме, беззащитный, она расправилась со своими соперниками, а также, говорит Редондо, «наказала его тем способом, какой, как она знала, будет наиболее болезненным для него».

Прокурор принимается перечислять все противоречия в заявлениях Штенгель, и Брайтвизер поднимается со своего места, чтобы защитить ее.

– Хватит уже третировать мою маму, – выкрикивает он. – Она ничего не понимает в искусстве. Она понятия не имела, что я ворую. – Брайтвизера больно укололи его слова о ненависти к нему, однако это никак не меняет его чувства к ней. – Моя мать посвятила мне всю свою жизнь, – заявляет он, прежде чем судья требует, чтобы он сел на место и умолк.

Адвокат Штенгель вообще избегает всяких упоминаний об искусстве, напирая на то, что она уважаемая женщина, которая работала в больнице, ухаживала за детьми, одна заботилась о своем непутевом сыне. Тюремное заключение для Штенгель, говорит адвокат, будет бессмысленной жестокостью. Она и без того пострадала, став жертвой своего сына. Штенгель закрывает лицо руками и рыдает.

Нарисованная ее адвокатом картина, по-видимому, заставляет всех смягчиться. Хотя Штенгель признают виновной в укрывании краденого и уничтожении общественной собственности – потенциально три года в тюрьме и выплата значительных штрафов, – она проводит в заключении менее четырех месяцев. На следующие восемь месяцев она отправляется под домашний арест, который отбывает в доме родителей, с электронным браслетом на ноге и обязательством каждый понедельник отмечаться в отделении полиции.

Анну-Катрин, в длинной черной юбке, вызывают давать показания после его матери, и она удваивает усилия по полному отрицанию всего. Она заявляет кротким голоском, какого Брайтвизер никогда не слышал у нее раньше, что не замечала никаких работ эпохи Возрождения в мансарде. Она не сопровождала его ни в каких поездках. Никогда не видела у него в машине никаких произведений искусства. Да они вообще едва встречались, говорит она. Они были скорее просто знакомые.

– Он меня пугал, – утверждает Анна-Катрин. Каждый проведенный с ним день она ощущала себя заложницей. – Он мучил меня.

Больше Брайтвизер вынести не в силах. Перебивая ее, он начинает говорить об их совместном отпуске в Доминиканской Республике, незадолго до его ареста, когда он подарил ей кольцо от Картье. Он не делал официального предложения, но считал, что они помолвлены. Он собирался провести с ней остаток своей жизни. Однако вот тут, в переноске, в зале суда лежит, замечает Брайтвизер, ее ребенок не от него.

– Это не я завел ребенка у тебя за спиной, – шипит он.

– Да с чего бы мне вообще рожать от такого чудовища, как ты? – огрызается она, и судья призывает к порядку.

Брайтвизер понимает, что Анна-Катрин, возможно впервые, здесь, в суде, высказала пронзительную правду. Она считает его чудовищным. Он думает: а вдруг она права и он не заслуживает милосердия; но она, наверное, заслуживает. Его гнев испаряется, и он продолжает подтверждать версию Анны-Катрин, что она не играла никакой роли в его преступлениях.

Французский прокурор без обиняков разоблачает одну ложь Анны-Катрин за другой.

– Я просто ошеломлен ее лжесвидетельством, – говорит прокурор. – Она каталась вместе с ним по Европе. Она жила с ним. Она без колебаний соглашалась стоять на страже и играла самую активную роль в этих преступлениях, помогала ему, давала ему советы и прятала украденное в своей сумке. – Многочисленные свидетели сообщали, что видели пару, подчеркивает прокурор. Их даже арестовывали вдвоем при попытке украсть картину. И все же, частично благодаря помощи Брайтвизера, Анну-Катрин не обвиняют в кражах или уничтожении собственности – только в укрывании краденого. Прокурор требует от суда приговорить ее к двум полным годам заключения.

Адвокат Анны-Катрин, Эрик Браун, начинает речь в защиту с признания того, что прокурор прав. Браун допускает, что Анна-Катрин, возможно, была не вполне точна в своих показаниях. Только это вполне ожидаемо от человека, которого запугивают и подвергают побоям.

– Она была во власти этого молодого человека, – говорит Браун. – Ее воля подавлялась. Она страдала. Она жила в страхе. Теперь же у нее маленький ребенок. Неужели вы хотите правда отправить ее в тюрьму?

И благодаря умелой защите адвоката Анна-Катрин выпархивает на свободу. Она проводит в тюрьме ровно одну ночь. Брауну даже удается добиться того, что с нее снимается судимость, словно и не было тех десяти лет, которые она провела с Брайтвизером. И это позволяет Анне-Катрин, в отличие от Штенгель, вернуться на работу в больницу, что она и делает, хотя ее зарплата уходит в основном на уплату штрафов. И все же ей удается купить двухкомнатную квартиру и найти детский сад, поскольку отец ее ребенка больше с ней не живет.

Брайтвизер обеспечил убедительные, пусть лживые, оправдания для матери и Анны-Катрин, однако ни одна из женщин не произнесла в суде ни единого слова в его поддержку. Его отправляют обратно в тюрьму отбывать двухлетний срок. Он записывается едва ли не на все курсы, какие предлагаются в местах лишения свободы: английский, испанский, история, география, литература. Он изобретает для себя должность «общественного писца» и сочиняет письма для своих товарищей по несчастью. Менее чем через год, в июле 2005-го, его выпускают за хорошее поведение, с тем чтобы он отбывал остаток срока в реабилитационном центре. В Швейцарии и Франции, вместе взятых, он провел за решеткой три года семь месяцев и пятнадцать дней.

Из реабилитационного центра можно уходить по будням, если есть работа, и он нанимается в лесорубы. Уже очень давно он не давал телу никаких физических нагрузок, какие хотя бы изредка требовались в музеях, и ему на удивление нравится работать на лесозаготовках, общаться с деревьями в лесу – этакий эстет с бензопилой. По выходным он продолжает встречаться с отцом, а при первом за четыре года задушевном разговоре с матерью немедленно разражается слезами и говорит, что во всем виноват только он. Однако, если честно, его мать сделала самое худшее из возможного: она уничтожила все, что он любил больше всего на свете; она ободрала его до нитки и выставила перед всеми вором. И все же, в кризисный момент, когда большинство взаимоотношений прервались бы, они находят силы начать сначала. «Она целует и обнимает меня, говорит, что прощает меня, как и всегда». Они вместе едят шоколадные конфеты.

Единственная шероховатость возникает, когда он пытается выяснить у матери подробности о судьбе своей коллекции, помимо тех, которые уже знает. Кто еще участвовал? Где еще утоплены предметы? Что было сожжено, а что нет? И где зола? «Я никогда не стану говорить об этом впредь, – заявляет мать. – Пожалуйста, пообещай никогда больше не спрашивать». Он обещает.

Когда его выпускают из реабилитационного центра, он снимает дешевую квартиру, чтобы жить отдельно, хотя арендную плату вносит мать. Его работа лесорубом заканчивается с наступлением зимы, и он занимается доставкой товаров и моет полы. Его квартира обезличена, едва ли лучше тюремной камеры, а в чем-то даже хуже: теперь, когда он волен украшать ее всем, чем пожелает, отсутствие предметов искусства ощущается еще больнее. Он чувствует себя так, слово прожил сотню жизней, пока воровал, и теперь, в тридцать четыре, он разбитый старик.

По условиям освобождения Брайтвизеру три года запрещено посещать музеи и прочие места, где выставляются произведения искусства, а также контактировать с Анной-Катрин. Но больше ему не с кем поговорить, посещать же психотерапевта он отказывается. Он чувствует себя «потерянным и брошенным на произвол судьбы» и находит ее новый адрес, а в октябре 2005 года изливает душу в письме к ней.

«Я рассыпаюсь на части, – пишет он. – Я хочу снова увидеть тебя. Давай встретимся. Я знаю, что и у тебя дела идут не очень. Давай прогуляемся вместе, подышим свежим воздухом. Я знаю, что это пойдет на пользу нам обоим». Его мать, прибавляет он, может присмотреть за ребенком.

Ответ приходит от инспектора по условно-досрочному освобождению. Получив его письмо, Анна-Катрин тут же позвонила в полицию, и Брайтвизера за нарушение условий освобождения возвращают в тюрьму на пятнадцать дней. В камере он мечется в бешенстве, «запертый в клетке лев», и ударяет по окну с такой яростью, что разбивает стекло и разрезает кожу до кости. Погоня за страстями, к Анне-Катрин и искусству, усугубляет его горе, и единственный способ выжить, который ему видится, – это запереться отшельником у себя в квартире. Порез на руке приходится зашивать, и теперь, когда их отношения окончательно умерли, на память о них останется шрам.

36

«Брайтвизер был для нее величайшей трагедией жизни, но не более того», – утверждает Эрик Браун, адвокат, помогавший Анне-Катрин избежать тюремного заключения. Браун работал с Анной-Катрин неделями, готовя ее к суду и часто обсуждая интимные моменты ее отношений с ним – как они жили в своей мансарде среди всего этого искусства. Брайтвизер был неуравновешенным, рассказывала адвокату Анна-Катрин, и чаще всего с ним было непросто. «И теперь, – говорит ее адвокат, – она всего лишь хочет жить спокойной жизнью и забыть о нем».