Майкл Финкель – Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости (страница 31)

Его содержат в огромной исправительной колонии в сельской местности Швейцарии, ему разрешено работать: он разбирает старые компьютеры, вынимая из них пригодные для повторного использования детали. Он получает маленькую зарплату; впрочем, все заработанное идет на выплату штрафов. Отец продолжает навещать его дважды в месяц по воскресеньям. На суде Брайтвизер возмущался, что пресса невероятно раздула стоимость украденного им, однако в тюрьме сумма в два миллиарда долларов вызывает к нему уважение, так что он больше не оспаривает ее.

Проходит его тридцать второй день рождения и третье Рождество за решеткой, начинается 2004 год. Он открывает для себя спорт, который до сих пор презирал: пинг-понг. Слишком застенчивый, чтобы мыться нагишом, как все, он принимает душ в белье. Срок его заключения и все суммы штрафов оставлены без изменения апелляционным судом. Всего одно письмо от Анны-Катрин, которое дало бы ему знать, что она все еще рядом, принесло бы ему несказанное облегчение. Но письма нет.

13 июля 2004 года, спустя почти три года с того дня, когда он отправился в Швейцарию с Анной-Катрин, чтобы она стерла его отпечатки пальцев в Музее Вагнера, его перевозят обратно во Францию. Его транспортируют в автозаке, он жалуется, что его руки слишком туго стянуты за спиной и наручники впиваются в запястья. Автозак проезжает недалеко от дома матери, и ему становится еще хуже. Отец рассказал ему новость: из-за его ареста мать уволили с работы, а поскольку никаких особых сбережений у нее не было, ей пришлось продать дом с мансардой и переехать к престарелым родителям.

Брайтвизер заперт в переполненной тюрьме где-то под Страсбургом, в кишащей тараканами камере вместе с двумя другими сидельцами; он рассказывает про засохшие экскременты на стенах. В Швейцарии охранники обращались к нему «мистер Брайтвизер». Во Франции его вызывают по тюремному номеру. Все же он узнает хорошую новость: грядущий суд над ним будет последним – другие страны, чтобы сберечь время и деньги, объединились с Францией.

Проходят две неприятных недели, а затем Брайтвизера без всякого предупреждения заковывают в наручники и выводят из камеры, гонят вверх на несколько лестничных пролетов в кабинет французского следователя, который ведет его дело, Мишель Ли-Шааль. Здесь также присутствует парочка юристов и – все его внутренности сжимаются в комок – Анна-Катрин.

Он обращается к ней, но она не отзывается. Она просто смотрит прямо перед собой, ведет себя едва ли не как робот. С него снимают наручники, и все усаживаются. Следователь объясняет, что она устроила эту встречу, поскольку заявления для полиции, сделанные Брайтвизером в Швейцарии и Анной-Катрин во Франции, не сходятся, и она хотела бы все прояснить.

Но Брайтвизер почти не слушает. Он весь сосредоточен на Анне-Катрин.

– Почему ты не давала о себе знать? – выпаливает он.

За нее отвечает следователь. Анне-Катрин было запрещено, под страхом заключения в тюрьму, поддерживать с ним какую-либо связь, вплоть до этого момента. При этих словах Анна-Катрин поворачивает голову и бросает на него нежный взгляд, который просто погружает его в нирвану после столь долгого пребывания в тюрьме. Она по-прежнему с ним.

Пока его допрашивали и Мейер, и фон дер Мюлль, Брайтвизер постоянно пытался, как он это называет, «сгладить все углы в ее роли». Да, Анна-Катрин сопровождала его почти при всех музейных кражах, однако ее никогда не бывало рядом в сам момент преступления, а он никогда не внимал ее мольбам остановиться. Однако сама Анна-Катрин во время допросов приукрасила правду еще сильнее, почти до полной неузнаваемости, попросту отрицая все подряд.

– Я вообще не знала, что он крадет в музеях, – заявила она полиции. Она сказала, что почти никогда не поднималась в мансарду. – Мы проводили время в других комнатах в доме. – Домашнее видео, доказывающее обратное, детективы проморгали и в качестве доказательства не использовали.

Но почему же, спрашивает в изумлении французский следователь, версии Брайтвизера и Анны-Катрин настолько расходятся?

– Я не могу этого объяснить, – говорит Анна-Катрин. – Это просто катастрофа.

Следователь поворачивается к Брайтвизеру и спрашивает у него, почему их истории настолько не совпадают.

После короткого размышления Брайтвизер, который успел выработать стратегию, отвечает.

– Это я виноват, – говорит он. Он подзабыл подробности. А правду говорит она. – Анна-Катрин никогда не была моей сообщницей. – Они вообще редко бывали в музеях вместе, утверждает он.

Следователь ударяет кулаком по столу, после чего Брайтвизер затыкается и больше ничего не говорит. Он ни разу не сказал ничего, что подставляло бы под удар Анну-Катрин, и ни его, ни ее адвокат не удосуживаются как-то изменить записи. Следователь, видя, что окружен лжецами, выталкивает всех из своего кабинета.

В коридоре Брайтвизер надеется улучить момент, чтобы поговорить с Анной-Катрин наедине. Их лица в нескольких дюймах друг от друга. Она задевает его рукой. Может быть, она подтвердит свою привязанность к нему или поблагодарит за трюк, который он только что проделал перед следователем. Может, они поцелуются. Однако шансов ничтожно мало, поскольку его уже уводят.

Но уже в камере тот момент в коридоре так и вертится в голове, аромат ее духов не покидает Брайтвизера. Он любит ее. Это он знает наверняка. Они прожили вместе десять лет, и он чувствует, что они еще будут вместе. Эта мысль греет его в четвертое Рождество за решеткой и вплоть до шестого января 2005 года, дня, когда начинается суд над ним во Франции.

На этот раз, в отличие от Швейцарии, он входит в отделанный деревянными панелями зал суда в Страсбурге в сером костюме «Ив Сен-Лоран» и голубой рубашке, правда без галстука и в наручниках. В зале по меньшей мере двадцать фотокорреспондентов, которые толкаются, пытаясь занять место получше. Он видит Анну-Катрин. Замечает отца. Мать он находит не сразу. Она пришла в платке и темных очках, сидит, опустив голову. Он надеется перехватить ее взгляд, но она не поднимает глаз.

Анну-Катрин вызывают на место для дачи показаний, пока еще не свидетельствовать, а просто поклясться говорить только правду, и Брайтвизер отвлекается от матери, чтобы взглянуть на нее. Анна-Катрин называет свое имя и дату рождения. Она сообщает свой адрес. Затем прибавляет еще одну подробность, о которой он до сих пор не подозревал: «У меня сын полутора лет».

Брайтвизер сражен, словно пуля попала ему в сердце. Внешне он никак не реагирует – не может, не в силах шевельнуться. То, что сказала сейчас Анна-Катрин, означает, что через десять месяцев после его ареста она уже была беременна от кого-то другого.

35

Его мать, первая из трех свидетелей, дающих показания перед французским судом, никак не может внятно изложить историю. С самого начала, когда в 2001 году прибыли полицейские с международным ордером на обыск, Штенгель настаивала, что сын никогда не приносил в ее мансарду никаких произведений искусства. Когда же ее допрашивали в отделении полиции в 2002 году, Штенгель признала, что уничтожила огромное количество вещей, принесенных сыном. Теперь же, в 2005 году, Штенгель утверждает, что все, сказанное ею ранее об уничтожении произведений искусства, было сказано под страхом тюремного заключения, и заявляет суду, что на самом деле не выбросила ни единого предмета.

Она ни разу не видела в комнатах сына ни единой картины маслом, клянется Штенгель. Она не выдергивала из стен крючков для картин и не шпаклевала никаких отверстий. В мансарду она не поднималась, пока сын жил там, говорит она, потому что дверь всегда была заперта, а ключа у нее не было; минутой позже Штенгель упоминает, что, каждый раз, заходя в мансарду, она чувствовала себя «сытой по горло всеми этими произведениями искусства». Она старается исправить свою ошибку, заявляя, что была уверена: все это законно приобретено на блошиных рынках.

В версии Штенгель все перепуталось, но что взять с безработной, бездомной, убитой горем, напуганной и раздраженной женщины. Она заходит еще дальше и высказывает кое-что, весьма кратко и ясно. «Я ненавижу своего сына», – отрезает она ледяным тоном.

Французский прокурор встревает, замечая, что во всех высказываниях Штенгель ни разу не прозвучало извинений.

– Она нанесла немыслимый, невосполнимый урон культурному наследию, – обращается прокурор к суду. – Она центральная фигура в этой жуткой катастрофе, личность, которая несет самую тяжкую ответственность.

В качестве доказательства суду предоставляется заключение психотерапевта по поводу Штенгель. Сезар Редондо, врач, который также занимался Анной-Катрин, нисколько не сомневается, что Штенгель «беспощадно уничтожила без каких-либо сожалений исторически ценные произведения искусства». Штенгель прекрасно сознавала, что именно делает. Почему она не предприняла простого, цивилизованного и законного шага и не сдала все работы в полицию? Терапевт попытался отыскать в ее поступке смысл. В этих собственнических взаимоотношениях с ее единственным ребенком экстремальная смесь любви и ненависти, полагает Редондо: Штенгель желает связи с сыном, как он желает связи с искусством. Швейцарский психотерапевт Шмидт, тестировавший Брайтвизера, говорит в точности то же самое.