Майкл Финкель – Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости (страница 29)

Правоохранительные органы запретили ему всякие контакты с Анной-Катрин, даже письма, с тех пор как он признался в похищении всего, что обнаружили в канале, – подобное общение, считает полиция, повредит расследованию, – однако Брайтвизер верит, что какое-нибудь из его посланий как-нибудь проскользнет. Он пишет ей часто, умоляет о прощении и рассказывает о своей любви. Как только он выйдет из тюрьмы, пишет он, он найдет нормальную работу, устроится продавцом.

Потом они купят собственное жилье, заведут детей и будут жить долго и счастливо. К тому времени, когда ему исполняется тридцать один, в октябре 2002 года, он успевает отправить ей двадцать писем. Он не знает, дошли ли они, знает только, что ни разу не получал ответа.

Позже, в приступе отчаяния, он умудряется раздобыть в тюрьме контрабандный сотовый телефон и набирает по памяти номер ее больницы. Его переключают на ее отделение, и он просит дежурную медсестру позвать Анну-Катрин. Он слышит, как выкрикивают ее имя, и сердце его начинает биться чаще. Однако дежурная медсестра возвращается к трубке и спрашивает, кто звонит.

– Один друг из Швейцарии, – отвечает Брайтвизер. Он слышит перешептывания на заднем плане.

– Анна-Катрин не хочет с вами разговаривать, – произносит дежурная и кладет трубку.

Депрессия поглощает его снова. Его мать в тюрьме, ей запрещено общение с ним. Ему разрешены посетители, если их кандидатуры одобрены властями, однако его бабушка с дедушкой слишком старые, чтобы водить машину. Друзей у него нет. В итоге коллекция из мансарды просто-напросто уничтожила его…

Из близких ему неожиданно приходит на помощь отец. В камеру приносят письмо, и почерк на конверте, несмотря на все прошедшие годы, узнается безошибочно. Когда он распечатывает конверт, его захлестывает потоком разрозненных воспоминаний, говорит Брайтвизер, вот он в ярости отдирает антенну от отцовского «мерседеса» в разгар ссоры; вот несется на водных лыжах по Женевскому озеру за катером, которым правит отец. Это письмо нарушает восьмилетнее молчание, за это время отец успел заново жениться. Брайтвизер никогда не встречался с мачехой или сводной сестрой, а его отец не знал, что сын сидит в тюрьме. Но потом Роланд Брайтвизер увидел по телевизору новости и схватился за перо.

«Я обращаюсь к тебе, – пишет отец, от всей души готовый поддержать сына. – Возьми мою руку. Я здесь, чтобы тебе помочь. Отринь свою гордость и ненависть». Подписано письмо: «Твой отец».

Брайтвизер тает, он немедленно пишет ответ, размахнувшись на целых четыре страницы. Вскоре после того отец приезжает в тюрьму, прихватив с собой утешительный пакет с сыром и салями. Мужчины с одинаковыми ясными голубыми глазами и худощавым телосложением договариваются начать все заново. Отец теперь приезжает к нему каждое четное воскресенье, часто начиная свой визит с крепких объятий, и проводит в разговорах с сыном по три часа – максимум, разрешенный тюрьмой. Цифра в два миллиарда, признает его отец, чрезвычайно впечатляет. Полицейский из французского отдела по борьбе с преступлениями в сфере искусства, выступавший в выпуске новостей, заявил, что преступления Брайтвизера будут внесены навечно «в анналы истории искусств».

В одно из воскресений отец приезжает с женой и ее дочкой, и в тюремной комнате для свиданий Брайтвизер знакомится с разросшейся семьей. Брайтвизер утверждает, что искренне полюбил их. И хотя собственные родители Роланда Брайтвизера уже умерли, он привозит обожаемых его сыном дедушку и бабушку с материнской стороны. Его бабушка с дедушкой, всегда готовые поддержать внука, прощают ему все преступления. «Музеи не должны были оставлять эти вещи валяться без охраны», – утешает его бабушка.

Вдохновленный этими визитами, больше не нуждающийся в строгом надзоре из-за склонности к суициду, Брайтвизер пытается понемногу адаптироваться к ритмам тюремной жизни. Он получает работу – собирает слуховые аппараты; он проезжает сотни миль на велотренажере. От товарищей по несчастью он узнает тонкости искусства отмывания денег. Он даже находит свое призвание в иерархии тюремного мира: Брайтвизера не интересуют циркулирующие по тюрьме контрабандные наркотики, потому он становится «штатным уринатором», как он это называет. Он обеспечивает чистыми анализами тех сидельцев, которым необходимо пройти тест на наркотики, и получает стандартную плату в виде банки кока-колы.

Тем временем медленно тянется бюрократическая подготовка к его суду. Его обвиняют в похищении более шестидесяти предметов искусства в Швейцарии, а заодно в неуплате пятнадцати штрафов за неправильную парковку – швейцарцы относятся к такому серьезно. После запланирован еще один суд, во Франции, где в качестве ответчиков выступают он сам, его мать и Анна-Катрин. Теоретически суды могут состояться в каждой из семи стран, где Брайтвизер совершал свои кражи. Он часто задается вопросом, освободится ли он вообще когда-нибудь. Проходит второе Рождество под замком, затем Новый год, 2003-й. Он часто встречается со своим адвокатом, назначенным по суду: Жан-Клод Морисо, опытный защитник, выбран для этого дела, поскольку известен в юридических кругах как большой любитель искусства.

В четверг утром, 4 февраля 2003 года, через пятнадцать месяцев после ареста, перед Музеем Вагнера Брайтвизера усаживают в полицейский фургон. Он выглядит измученным, неопрятным, волосы нечесаные – всю ночь он провел на нервах. В наручниках его высаживают из фургона перед крепостью тринадцатого века, с крошечными окошками в массиве гранитных стен и башенками на углах. В крепости теперь находится уголовный суд Грюйера. Брайтвизер украл по меньшей мере по разу в музеях шестнадцати из двадцати шести кантонов Швейцарии, и Грюйер выбрали для проведения суда, потому что здесь он совершил свое первое преступление в Швейцарии – в обществе Анны-Катрин украл картину маслом по дороге на лыжный курорт.

Брайтвизер проходит по припорошенному снегом мосту над крепостным рвом, оказываясь в крепости и под прицелом фотообъективов. Ему выкрикивают какие-то неразборчивые вопросы.

В этот момент он жалеет, признается он, что не приоделся и не привел себя в порядок. В зале суда, куда его вводят, скучные штукатуренные стены, серые с белым, и мраморный камин. Над камином красуются слова: «Искусство, Наука, Торговля, Изобилие» – главные добродетели Швейцарии.

Его усаживают лицом к судье в квадратных очках, которые привлекают внимание к его глазам и придают ему пугающее и жутко серьезное выражение лица. Рядом с судьей четверо присяжных, три женщины и мужчина, все средних лет; они будут выносить вердикт вместе с судьей и в том числе выбирать Брайтвизеру меру наказания. Адвокат, хорошо одетый и аристократичный, сидит за столом за спиной подзащитного. Чтобы рассадить толпу репортеров, в зал втиснули дополнительные стулья. По словам Брайтвизера, он чувствует, как взгляды всех в зале впиваются в него. Звучит призыв к порядку, и судебное заседание начинается.

33

Вопрос о его виновности не стоит. Брайтвизер подписал дюжины подробных признаний. Обсудить предстоит, объявляет судья, только меру наказания. Брайтвизер на данный момент отсидел за решеткой четыреста сорок четыре дня, и этого достаточно, настаивает адвокат. Его клиента необходимо освободить прямо в зале суда. Адвокат напоминает суду: Брайтвизер совершал свои кражи тихо-мирно, можно даже сказать – вежливо. «Он не какой-то там громила. Он джентльмен». Он не взламывал замки, ничего не раскурочил, разве только стеклянную витрину в замке неподалеку от Цюриха, за что его клиент приносит самые искренние извинения и обязуется полностью возместить убытки.

Защита вызывает всего двух свидетелей. Кристиан Михлер, багетный мастер, рассказывает, как был ошеломлен, узнав, что его приятель – вор, однако его первой реакцией было сочувствие. Дружить с Брайтвизером, замечает он, редкое удовольствие.

– У него душа коллекционера, – сообщает суду Михлер, – однако чрезмерная страстность, должно быть, его подвела. – Михлер упоминает, что прибыл в Швейцарию за свой собственный счет, и судья решает, что суд должен компенсировать ему расходы. Михлер отвечает, что в этом нет необходимости. – Я приехал только ради друга.

– Мне жаль, что я разочаровал тебя, – говорит Брайтвизер со своего места.

– Нет нужды извиняться, – отзывается Михлер.

Отец обвиняемого тоже дает показания. Роланд Брайтвизер считает, что несет ответственность за поведение сына, пострадавшего из-за его скандального развода и долгого отсутствия; впрочем, даже маленьким мальчиком его сын был одиночкой.

– У него почти не было друзей, – рассказывает отец. Он предпочитал одиночество, любил посещать музеи и места археологических раскопок. – Я не удивлен, что ему потребовалось окружить себя шедеврами. – Его сын всегда, кажется, предпочитал вещи живым людям.

Потом наступает очередь Брайтвизера. Не сдерживая слез, он уверяет, что всегда представлял себе, как будет расставаться со своей коллекцией. Старинные произведения искусства – они как путешественники во времени, говорит он, и его мансарда была для них всего лишь остановкой на пути. Его коллекция должна была его пережить.

– Я был просто их временным хранителем, – прибавляет он. Он собирался все их вернуть «лет через десять, пятнадцать, двадцать». И тогда его сокровища продолжили бы свое путешествие.