Майкл Чабон – Союз еврейских полисменов (страница 82)
Вайнрайхи с математической точностью очертили контуры мира, фантастической земли, где вам следует знать, как будет на идише:
250. Какой (у вас) номер рейса?
1372. Помогите, мне нужно наложить жгут.
1379. Вот мои документы.
254. Могу я добраться на корабле/пароме до ___?
Пробел в последней фразе, невосполнимый пробел этот, мучает и искушает меня. Куда бы я мог уплыть на корабле/пароме в компании заботливых попутчиков Уриэля и Беатрис Вайнрайх, отчалив от каких берегов?
Я мечтал в двух вероятных направлениях. Во-первых, это могла быть современная независимая держава, весьма схожая с Государством Израиль – назовем его Государством Исроэль, – послевоенная родина, образованная во времена нравственного кризиса, расположенная, возможно, но не обязательно, в Палестине. А может – на Аляске или на Мадагаскаре. Наверное, здесь меньшинство сионистского движения, выступавшее за утверждение идиша в качестве еврейского государственного языка, возобладало над своими многочисленными оппонентами – поборниками иврита. На идише печатают деньги, где основная единица – герцль[82], или доллар, или даже злотый. Футбольные матчи комментируют на идише, банкоматы говорят на идише, идишские надписи на собачьих ошейниках. Публичные дебаты, частные беседы, шутки и причитания – все это звучит не на ново-старом, отчасти искусственном языке вроде иврита, собранном из блоков небоскребе, который все еще строится и где несколькими поколениями заселены лишь самые нижние этажи, нет – это древний полуразрушенный дворец языка, в котором даже мельчайший кирпичик – словечко «ну» – способно выразить лукавство, нежность, насмешку, любовь, несогласие, надежду, скептицизм, скорбь, сладострастный порыв и подтвердить наихудшие опасения.
Вероятные последствия этой смены официального языка «еврейской родины» – смены незначительной или фундаментальной, в зависимости от ваших взглядов на человеческий характер и его подоплеку, – трудно разложить по полочкам. Не могу отвязаться от мысли, что, живя на Ближнем Востоке, этот народ, говорящий на сугубо европейском языке, выпирал бы среди своих соседей даже сильнее, чем нынешний Израиль. А вот интересно, евреи средиземноморского Государства Исроэль обладали бы теми же возмутительными или восхитительными качествами, которые, справедливо или нет, повсеместно принято считать классическими признаками личности сабры[83]: грубость, занозистость, горластость, жесткость, нерелигиозность, упертость, хитрость и напористость? Жизнь в бесконечном состоянии войны или же сам иврит, а может, что-то иное сделало юмор израильтян таким черным, таким колким, циничным, непереводимым? Видимо, такой Исроэль, подобно своему сроднику из нашего мира, имеет все шансы казаться пугающим и даже ужасным местом, где, похоже, применимы следующие реплики из раздела «Затруднения»:
109. Что здесь случилось?
110. Что мне делать?
112. Они меня беспокоят.
113. Уходите.
114. Я позову полицейского.
Представляю себе иной Исроэль, самую молодую страну на Североамериканском континенте, образованную на бывшей территории Аляски во время Второй мировой войны в качестве зоны отселения для евреев из Европы. (Я читал, что Франклин Рузвельт какое-то, очень недолгое время был близок к утверждению подобного плана.) Возможно, после войны в этом Исроэле миллионы евреев-эмигрантов из Польши, Румынии, Венгрии, Литвы, Австрии, Чехии и Германии провели референдум и избрали независимость в составе США. Получившееся в результате государство, конечно же, существенным образом отличается от Израиля. Это холодная северная земля, страна мехов, паприки, самоваров и долгих, восхитительных полярных дней летом. На купленных нами почтовых марках красуются портреты Вальтера Беньямина[84], Симона Дубнова[85], Януша Корчака[86] и сотен других неведомых нам евреев, чьему величию позволено расцвести пышным цветом лишь здесь, в этом мире. Просто абсурдно было бы в этой стране говорить на иврите, этом наречии нарда и миндаля. Такой Исроэль – или, может, стоило бы назвать его Алиэска – что-то вроде еврейской Швеции, социал-демократической, богатой ресурсами, благополучной, устройством и темпераментом куда сильнее схожей со своей ближайшей соседкой – Канадой, нежели с более раскрепощенным своим благодетелем далеко на юге. Конечно, не исключено, что существует некий конфликт между Алиэской и США, длящийся все годы независимости. Какие-нибудь захваченные нефтяные месторождения, конфискованные рыболовецкие суда. Наверняка не все коренные жители довольны последствиями гуманитарной политики Рузвельта и соглашений 1948 года. Скажем, недавно могли возникнуть некоторые проблемы с ассимиляцией евреев Квебека, бежавших от продолжающихся там сепаратистских боев.
Страна Вайнрайхов по природе своей – ностальгическая земля фантазий, кукольный театр с миниатюрными декорациями и мебелью, которую можно расставлять то так, то этак, с разрисованными задниками, на которых мельком разглядишь мерцающие контуры еврейской Охавы, а все горести и печали ее скрыты за сценой, спрятаны в механизмах на хорах, запечатаны под люками в половицах. Но печаль подкарауливает на каждой миле этого, иного пути, куда заманивают нас Вайнрайхи, возможно заманивают без всякого умысла, но во всех ужасных подробностях, которых требует серия «Скажите это…». Печаль водяными знаками проступает сквозь каждую открытку, марку, паспорт, она – привкус каждого блюда, тяжесть каждого чемодана. Ночь напролет завывает она в трубах старых гостиниц. Вайнрайхи возвращают нас домой, в «старую страну». В Европу.
В этой Европе миллионы неубитых евреев произвели на свет детей, и внуков, и правнуков, и прапраправнуков. Там по-прежнему остаются целые деревни, где говорят на идише, а в городах полным-полно тех, для кого идиш – язык кухни и семьи, театра, поэзии, школы. Удивительно, как много среди них моих родственников. Я могу поехать к ним в гости, как американские ирландцы навещают кузенов в каком-нибудь Голуэе или Корке, спать на их странных кроватях, есть их странную пищу и выглядеть точь-в-точь как они. Наверное, кто-то из кузенов сводит меня в тот дом, где родился отец моей матери, или в школу в Вильне, куда дед моего деда ходил вместе с мальчиком Аврамом Каганом[87]. Что до моей родни, то хотя они, без сомнения, худо-бедно изъясняются по-английски, мне обязательно захочется ввернуть пару-тройку подходящих фраз на идише, по большей части чтобы восстановить и упрочить истончившуюся связь между нами. В этом мире, в отличие от нашего, идиш – не жестянка, подвешенная на проволоке, на другом конце которой второй жестянки нет и в помине. Здесь, несмотря на то что вполне обошелся бы и без них, я буду признателен Вайнрайхам за их труд. Кто знает, может, в какой-то глухой польской глубинке я буду вынужден посетить стоматолога, которому прокричу, отыскав нужный номер (1447): «
На что похожа такая Европа, населенная двадцатью пятью, тридцатью, а то и тридцатью пятью миллионами евреев? Терпят ли их, презирают ли, игнорируют, а может, они совершенно неотличимы от прочих современных европейцев? На что похож мир, который никогда не нуждался в образовании Израиля, этой твердой песчинки в шарнире, соединяющем Африку и Азию?
Каково это – брать начало из земли, из мира, из культуры, которой больше не существует, из языка, который может умереть уже в этом поколении? Что за фраза мне понадобилась бы, чтобы обратиться к миллионам нерожденных призраков, к которым принадлежу и я?
И что мне теперь делать с этой книгой?