Майкл Чабон – Союз еврейских полисменов (страница 62)

– Ненавижу эту хренову одежку.

Он снимает талес через голову и отбрасывает в сторону, оставаясь в одной белой хлопковой майке.

– Каждый б-жий день я встаю утром и натягиваю это дерьмо, прикидываясь тем, кем не являюсь. Тем, кем я никогда не буду. Ради тебя.

– Я не заставлял тебя ничего соблюдать, – говорит старик, не поднимая головы. – Вообще не…

– Дело совсем не в религии, – говорит Берко. – Дело в отцах, будь ты проклят.

Конечно, оно определяется по матери, это самое еврейство. О чем Берко хорошо осведомлен. Он знает это с того дня, когда появился в Ситке. Он видит это всякий раз, когда смотрит в зеркало.

– Ерунда все это, – бормочет старик, обращаясь больше к себе самому. – Религия рабов. Добровольные вериги. Орудие неволи! Я никогда в жизни не носил эту хрень.

– Никогда? – спрашивает Берко.

Он застает Ландсмана врасплох, рванув от двери хижины к обеденному столу. Прежде чем Ландсман понимает, что происходит, Берко натягивает ритуальное нательное белье на голову старика. Он обматывает ему голову одной рукой, а другой обвивает бахрому с узелками еще и еще, очерчивая тонкими нитями шерсти контуры лица старика. Словно пакует статую для отправки. Старик сучит ногами, хватается руками за воздух.

– Никогда не носил, а? – говорит Берко. – Ты никогда, мать твою, не носил такой? Примерь мой! Примерь мой, ты, хрен собачий!

– Стоп! – Ландсман бросается выручать человека, чья неистребимая склонность к тактике жертвенности, может, и непредвиденно, но самым прямым образом привела к смерти Лори-Джо Медведицы. – Берко, стой! Прекрати немедленно!

Он хватает Берко за локоть, оттаскивает его в сторону, и, когда ему удается втиснуться между отцом и сыном, он начинает подталкивать того, что покрупнее, к двери.

– Ладно! – Берко вскидывает руки и позволяет Ландсману отпихнуть себя на несколько футов ближе к двери. – Ладно, все! Отпусти меня, Мейер.

Ландсман ослабляет хватку, отпуская напарника. Берко запихивает майку в брюки и пытается застегнуть рубашку, но все пуговицы отлетели. Он бросает это занятие, приглаживает черный ершик волос широкой ладонью, нагибается за шляпой и пальто и выходит. Ночь с клубящимся туманом вплывает в старый дом на паучьих лапах.

Ландсман возвращается к старику, который сидит с обернутой в талес головой, как заложник, которому не позволяют видеть лица похитителей.

– Помощь нужна, дядя Герц? – спрашивает он.

– Я в порядке, – говорит старик слабым голосом, приглушенным тканью. – Спасибо.

– Так и будете сидеть?

Старик не отвечает. Ландсман натягивает шляпу и уходит.

Они уже садятся в машину, когда доносится выстрел, грохот во мраке, который очерчивает горы, освещает их отражающимся эхом, а потом стихает.

– Блин! – вскрикивает Берко.

Он влетает в дом раньше, чем Ландсман добирается до ступенек. Когда Ландсман вбегает в комнату, Берко уже стоит на коленях около отца, который находится в странной позе на полу у кровати, как у бегуна с препятствиями, одна нога его прижата к груди, другая вытянута за спиной. В правой руке он слабо сжимает черный тупорылый револьвер, в левой – ритуальную бахрому. Берко выпрямляет отца, переворачивает на бок и прощупывает пульс на шее. На правой стороне лба виднеется скользкий красный лоскут, как раз над глазом. Опаленные волосы перепачканы кровью. Неудачный выстрел, судя по всему.

– О черт, – говорит Берко. – О черт, старый хрен. Ты промахнулся нахер.

– Он промахнулся нахер, – соглашается Ландсман.

– Старик! – выкрикивает Берко, потом понижает голос и гортанно напевает что-то, слово или два, на языке, который он забыл.

Они останавливают кровь и накладывают бинты на рану. Ландсман оглядывается в поисках пули и находит сквозное отверстие, прогрызенное в фанере стены.

– Откуда он это взял? – спрашивает Ландсман, поднимая револьвер. Это грубая штука, истертая по краям, старая машина. – «Детектив спешиэл» тридцать восьмого калибра?

– Я не знаю. У него много оружия. Ему оно нравится. Единственное, что у нас с ним общее.

– Думаю, это револьвер, который Мелех Гайстик употребил в кафе «Эйнштейн».

– Вот уж не удивлюсь, – говорит Берко.

Он взваливает отца на плечи, и они несут его в машину и укладывают на заднем сиденье на кучу полотенец. Ландсман включает полицейскую сирену, которой пользовался от силы дважды за пять лет. Потом они едут восвояси через перевал.

В Найештате есть отделение скорой помощи, но там постоянно кто-то умирает, так что они решают отвезти Герца в Центральную больницу Ситки. По дороге Берко звонит жене. Он объясняет ей, не очень-то внятно, что его отец и человек по имени Альтер Литвак были ответственны за смерть его матери во время худших еврейско-индейских столкновений за шестидесятилетнюю историю округа и что отец выстрелил себе в голову. Он объясняет ей, что они собираются бросить старика в неотложке Центральной больницы Ситки, потому что он, Берко, полицейский. И черт побери, у него есть чем заняться, и ему до лампочки, если старик загнется. Эстер-Малке вроде бы принимает проект без поправок, и Берко заканчивает разговор. Они исчезают минут на десять-пятнадцать в зоне, где нет мобильной связи, и, когда выезжают из нее, ничего не говоря друг другу, они уже в пригороде, и звонит шойфер.

– Нет, – говорит Берко и потом более сердито: – Нет!

Он слушает доводы жены, но недолго, меньше минуты. Ландсман понятия не имеет, что́ Эстер-Малке говорит мужу: читает она ему лекцию о профессиональном поведении, или о человеческой порядочности, или о прощении, или о сыновнем долге, которые превыше или прежде всего остального. В конце разговора Берко трясет головой. Он оглядывается на старого еврея, вытянувшегося на заднем сиденье.

– Ладно, – уступает он. И захлопывает телефон. – Высади меня у больницы, – говорит он, признавая поражение. – Просто позвони, когда найдешь этого суку Литвака.

37

– Могу я поговорить с Кэтрин Суини? – спрашивает Бина по телефону.

Суини – помощник федерального прокурора – серьезный и знающий профессионал, она способна выслушать и правильно понять все, что собирается сообщить ей Бина. Ландсман наклоняется, стремительно выбрасывает руку через стол и кончиком пальца обрывает соединение. Бина пристально смотрит на него, размеренно помахивая крыльями ресниц. Он застал ее врасплох. Нечастое явление.

– Они же за этим и стоят, – поясняет он, удерживая кнопку пальцем.

– И Кэти Суини? – спрашивает Бина, не отрывая трубку от уха.

– Ну, она, скорее всего, ни при чем.

– Значит, за всем этим стоит офис окружного прокурора Ситки?

– Вероятно. Не знаю. А может, и нет.

– Но ты говоришь, замешан Департамент юстиции.

– Да. Не знаю, Бина. Прости. Я даже не знаю, насколько высоко тянутся нити.

Удивление развеялось. Бина сверлит его немигающим взглядом:

– О’кей. А теперь слушай. Для начала убери свой гадкий волосатый палец с моего телефона.

Ландсман отдергивает руку, пока лазерные лучи Бининых глаз не отрезали преступный палец подчистую.

– Руки прочь от моего телефона, Мейер.

– Больше не буду, клянусь.

– Если все, что ты мне тут рассказываешь, правда, – говорит Бина тоном училки, обращающейся к целому классу пятилетних дебилов, – то я должна пообщаться с Кэти Суини. И скорее всего, надо передать информацию в Госдепартамент. Или даже в Министерство обороны.

– Но…

– Потому что, хотя ты, вероятно, и не знаешь, Святая земля располагается за пределами этого участка.

– Ну разумеется, конечно. Но выслушай меня. Кто-то, обладающий весом, и немалым весом, проник в базу данных аэропорта и уничтожил конкретный файл. И кто-то не менее влиятельный пообещал тлинкитскому Совету вождей, что они снова получат под свой контроль весь округ, если позволят Литваку с его подручными недолго пошуровать в Перил-Стрейте.

– Это Дик тебе сказал?

– Намекнул. И весьма недвусмысленно. И, не умаляя заслуг всех этих Ледереров из Бока-Ратона, я уверен, что те же влиятельные персоны и подписывают чеки, финансируя секретную часть этой операции. Тренировочную базу. Оружие и обеспечение. Содержание коровьего стада. За всем этим стоят одни и те же люди.

– Правительство США.

– Вот и я о том же.

– Поскольку они полагают, что было бы очень здорово заслать банду чокнутых аидов в Арабскую Палестину, пусть себе носятся там за своими Мошиахами, взрывают тамошние святыни и развязывают третью мировую.

– Они там наверху действительно чокнутые, Бина. Сама же знаешь. Может быть, они надеются на третью мировую, может, хотят устроить новый крестовый поход. Может, они считают, что все это приведет ко второму пришествию Иисуса. А может быть, ни то, ни другое, ни третье, а все дело в нефти – обеспечить доступ к тамошним запасам раз и навсегда. Я не знаю.

– Заговор в правительстве, Мейер.

– Я понимаю, это кажется невероятным.

– Говорящие курицы, Мейер.

– Прости меня, Бина.

– Ты же обещал.