Майкл Чабон – Союз еврейских полисменов (страница 64)
Она слушает примерно минуту, кивая и не произнося ни слова. Затем говорит: «Понятно» – и вешает трубку. Голос у нее спокойный и лишенный эмоций. Она натянуто улыбается и понуро вешает голову, словно признавая поражение в честной борьбе. Ландсман чувствует, что она старательно избегает его взгляда, потому что если она посмотрит на него, то не выдержит – и расплачется. А уж он-то знает, как сильно нужно довести Бину Гельбфиш, чтобы она проронила хоть слезинку.
– А я тут так мило все обустроила, – вздыхает она.
– И здесь, должен сказать, – поддакивает Ландсман, – до вашего прихода была помойка.
– Я просто хотела все подчистить для вас, – говорит она Спейду. – Все свернуть, подобрать все крошки, все ниточки.
Она так старалась, набирала очки, вылизывала задницы, которые следовало вылизывать, разгребала авгиевы конюшни. Упаковала Главное управление полиции и украсила сверху собой, как роскошным бантом.
– Даже выбросила тот мерзкий диван, – прибавляет она. – Что тут, блин, творится, Спейд, не расскажете?
– Честное слово – не знаю, мэм. А если бы и знал, то все равно не сказал бы.
– Вам приказано проследить, чтобы все на этом конце было шито-крыто, тихо-мирно.
– Да, мэм.
– А другой конец находится в Палестине.
– Я не слишком много знаю о Палестине[61], – говорит Спейд. – Сам-то я из Люббока. Правда, жена моя из Накодочеса, а оттуда до Палестина миль сорок.
Бина кажется озадаченной, но потом щеки ее заливаются краской понимания и негодования.
– Так вы явились сюда шуточки шутить? – произносит она. – Да как вы смеете!
– Нет-нет, мэм, – говорит Спейд. Теперь его черед слегка зардеться.
– Я очень серьезно отношусь к этой работе, мистер Спейд. И должна вас предупредить, что в ваших же долбаных интересах принимать меня всерьез.
– Да, мэм.
Бина встает из-за стола и срывает с вешалки свою оранжевую парку.
– Я собираюсь доставить сюда Альтера Литвака. Допросить его. Возможно, арестовать. Хотите меня остановить – попробуйте.
Шелестя паркой, она проходит мимо, чуть не задев Спейда, а тот отшатывается, застигнутый врасплох.
– Но если вы попытаетесь остановить меня, то не будет никакого «тихо-мирно», это я вам обещаю.
Она на секунду выходит, а потом просовывает голову в дверь, натягивая свою вырвиглазную парку.
– Эй, ты, аид, – говорит она Ландсману. – Мне нужно прикрытие.
Ландсман надевает шляпу и выходит следом, по пути кивая Спейду.
– Слава б-гу, – говорит он.
38
Институт Мориа – единственный насельник седьмого, и последнего этажа гостиницы «Блэкпул». На стенах коридора еще лежит свежая краска, а на полу – незапятнанный розовато-лиловый ковер. В самом конце, рядом с дверью номера 707, на скромной бронзовой табличке располагаются черные буквы – название института на американском и идише, а ниже латиницей: «ЦЕНТР СОЛА И ДОРОТИ ЦИГЛЕР». Бина давит на звонок. Она смотрит снизу вверх на камеру наблюдения, которая смотрит на них сверху вниз.
– Ты помнишь уговор, – говорит ему Бина.
Это не вопрос.
– Заткнуться.
– Это только часть его.
– Меня тут даже нет. Я вообще не существую.
Она звонит снова, и, как раз когда она заносит кулак, чтобы постучать, Бухбиндер открывает дверь На нем уже другой огромный свитер-куртка, васильково-голубого цвета в бледно-зеленую и коралловую крапинку, поверх штанов и трикотажной рубашки фирмы «Бронфман Ю». Лицо и руки Бухбиндера выпачканы не то чернилами, не то машинным маслом.
– Инспектор Гельбфиш, – говорит Бина, показывая ему значок. – Полицейское управление Ситки. Я ищу Альтера Литвака. У меня есть основания считать, что он здесь.
Дантист не способен на хитрость, – как правило, лицо Бухбиндера читается легко и ясно: он их ждал.
– Уже очень поздно, – делает он робкую попытку. – Если, конечно…
– Альтер Литвак, доктор Бухбиндер. Он здесь?
Ландсман видит, как Бухбиндер борется с механикой и траекториями, с порывами ветра лжи.
– Нет-нет. Его здесь нет.
– Вы знаете, где он?
– Нет-нет, инспектор, я не знаю.
– Ну-ну. Ладно. Есть ли вероятность того, что вы мне лжете, доктор Бухбиндер?
Следует короткая напряженная пауза. Потом он захлопывает перед нозами двери. Бина стучит, ее кулак подобен неумолимой клювастой голове дятла. Минутой позднее Бухбиндер открывает дверь, засовывая шойфер в карман свитера. Он кивает, его щеки, челюсти и огоньки в глазах единодушны в доброжелательности. Кто-то плеснул малую толику расплавленной стали в его позвоночник.
– Пожалуйста, заходите, – говорит он. – Мистер Литвак с вами встретится. Он наверху.
– Разве это не верхний этаж? – спрашивает Бина.
– Еще есть пентхаус.
– В ночлежках не бывает пентхаусов, – говорит Ландсман.
Бина бросает на него сердитый взгляд. Он обещал быть невидим, неслышен, как призрак.
Бухбиндер понижает голос:
– Кажется, раньше там был технический этаж. Но его перестроили. Сюда, пожалуйста, тут лестница с черного хода.
Все внутренние стены снесены. Бухбиндер ведет Бину и Ландсмана по коридорам Центра Циглеров. Это холодное, темноватое помещение, выкрашенное белым и близко не похожее на чумазую писчебумажную лавочку на улице Ибн Эзры. Свет исходит из стеклянных колосников или из люцитовых кубов, стоящих на обитых ковролином пьедесталах. В каждом кубе представлен предмет: серебряный черпак, медная чаша, невиданное одеяние, вроде того, что украшало посланника с планеты Зорвольд в космической мыльной опере. Более сотни экспонатов, многие из золота и драгоценных камней. Каждый подписан именами американских евреев, чья щедрость позволила все это сотворить.
– А вы здорово приподнялись, доктор! – восхищается Ландсман.
– Да, это прекрасно, – соглашается Бухбиндер. – Чудо.
В дальним конце комнаты дюжина больших упаковочных клетей пенится неудержимыми кольцами сосновой стружки. Изящная серебряная рукоять, гравированная золотом, выглядывает из-под опилок. В центре комнаты, на низком широком столике, – уменьшенная модель каменистого голого склона всасывает свечение дюжины галогеновых ламп. Вершина холма, где Исаак ждал, когда отец вырвет мускул жизни из его тела, плоская, как коврик на столе. На склонах теснятся каменные домики, каменистые улочки, оливковые деревца и кипарисы с пушистой листвой. Крошечные евреи, завернутые в крошечные молитвенные покрывала, созерцают пустоту на вершине холма, словно иллюстрируют идею того, думает Ландсман, что у каждого еврея есть личный Мошиах, который никогда не придет.
– Я не вижу здесь Храма, – невольно вырывается у Бины.
Бухбиндер издает странное хрюканье, животное и довольное. Потом нажимает кончиком мокасина кнопку в полу. Следует тихий щелчок и гул крошечного вентилятора. И вот он, в соответствующих пропорциях, – Храм, возведенный Соломоном, разрушенный вавилонянами, отстроенный и возрожденный тем самым царем иудейским, что осудил Христа на смерть, снесенный римлянами, замурованный Аббасидами, застроившими его руины, – Третий Храм, уменьшенная его копия, возвращается в праведное место, в пуп мироздания. Технология, воссоздающая образ, сообщает модели чудесный блеск. Она мерцает, как фата-моргана, как северное сияние. Архитектура Третьего Храма – сдержанный образец мощи каменотесов, кубы, и колонны, и широкие площадки. Тут и там изваяния шумерских чудищ придают ему варварский оттенок. Это документ, который Б-г оставил евреям в наследство, думает Ландсман, обещание, о котором мы Ему уже все уши прожужжали и никак не остановимся. Тура, сопровождающая короля в эндшпиле мироздания.
– Осталось запустить паровозик, – говорит Ландсман.
В конце зала вдоль стены располагается узкая лестница, без перил с одной стороны. Дверь открывает один из «эйнштейновских» внучатых племянников, водитель «каудильо», упитанный широкоплечий американский парнишка с розовым загривком.
– Полагаю, мистер Литвак ожидает меня, – говорит Бина радостно. – Я инспектор Гельбфиш.
– У вас пять минут, – заявляет юноша на корявом, но сносном идише. Вряд ли ему больше двадцати; левый глаз у него скошен к носу, и на младенческих щеках больше угрей, чем щетины. – Мистер Литвак занятой человек.
– А вы кто такой?
– Можете называть меня Микки.
Она подходит к нему вплотную и чуть не упирается подбородком в его кадык.
– Микки, я понимаю, что выгляжу плохим человеком в твоих глазах, но мне до лампочки, насколько занятой человек мистер Литвак. Мне надо с ним поговорить, и я буду с ним говорить столько, сколько мне необходимо. А теперь проведи меня к нему, лапочка, или тебе вообще очень долгое время нечем будет заняться.
Микки бросает взгляд на Ландсмана, словно делясь впечатлениями: «Крутая телка». Ландсман делает вид, что не понимает.
– Если позволите, – говорит Бухбиндер, кланяясь всем. – У меня много работы.