Майкл Чабон – Союз еврейских полисменов (страница 54)

Дик подходит к «форду-каудильо» и стучит в закрытую дверцу, словно собирается войти. Дверца открывается, и Дик стоит за ней и беседует тихим голосом с тем, кто сидит в машине, в тепле. Через минуту Дик возвращается и говорит Голду:

– Старшой хочет с вами поговорить.

Голд подходит к открытой дверце и разговаривает со «старши́м». Возвращается он с таким видом, словно его высморкали через уши и он винит в этом Ландсмана. Голд кивает Дику.

– Детектив Ландсман, – объявляет Дик, – боюсь, едрить твою через колено, что ты, блин, арестован.

32

В неотложке индейской больницы в поселении Святого Кирилла индийский доктор, осмотрев Ландсмана, признает его годным для тюремного заключения. Фамилия доктора Рау, он родом из Мадраса и слышал уже все бородатые шутки на этот счет. Красавец, чем-то напоминающий Сэла Минео[51], – большие обсидиановые глаза, а рот что твоя розочка на торте. Легкое обморожение, сообщает он Ландсману, ничего серьезного, хотя даже через час и сорок семь минут после спасения Ландсман все еще не в силах подавить толчки, возникающие в изболевшихся недрах его организма и сотрясающие все тело. Холод пробрал его до костей.

– А где же большая собака-спасатель с притороченной к ошейнику фляжечкой бренди? – интересуется Ландсман, когда доктор говорит, что он может уже вылезти из-под одеяла и надеть тюремную одежду, аккуратной стопкой сложенную возле умывальника. – Когда же она появится?

– Вам нравится бренди? – спрашивает доктор Рау, словно цитируя разговорник. Ни вопрос, ни ответ его нимало не интересуют.

Ландсман моментально отмечает эту манеру классического допроса – тон так холоден, что оставляет ожоги. Взгляд доктора Рау решительно уставился в пустой угол палаты.

– Вы ощущаете нужду в нем?

– Кто сказал хоть слово о нужде? – интересуется Ландсман, нащупывая пуговицы на ширинке видавших виды сержевых штанов.

Рабочая рубашка из хлопка, холщовые спортивные тапки без шнурков. Хотят нарядить его, как алкаша, или пляжного шаромыжника, или еще какой вид отбросов, оказавшихся голяком у них в приемной, бомжа без видимых средств поддержки. Обувка ему очень велика, но остальное впору.

– Значит, тяги нет? – На докторском бейджике, прямо на букве «а», – пылинка пепла. Он аккуратно снимает ее кончиком ногтя. – Не чувствуете потребности выпить прямо сейчас?

– Может, это никакая не потребность, а я просто хочу выпить, такого вам в голову не приходило?

– Может быть, – соглашается доктор. – А может, вы просто любите больших слюнявых собак.

– Ладно, док, хватит уже в игры-то играть.

– Хорошо. – Доктор Рау обращает к Ландсману свой лунный лик. Радужки у него как черный чугун. – По результатам моего обследования, полагаю, вы переживаете алкогольный синдром отмены, детектив Ландсман. Вдобавок к переохлаждению вы страдаете от обезвоживания, у вас тремор, учащенное сердцебиение, зрачки расширены. Уровень сахара в крови понижен, это говорит о том, что вы, по всей вероятности, давно не ели. Артериальное давление повышено, а ваше недавнее поведение, судя по всему, представляется мне весьма непредсказуемым. И даже буйным.

Ландсман оттягивает сморщенные уголки воротника холщовой рабочей рубашки, стараясь их как-то расправить. Как дешевые оконные роллеты, они так и норовят снова свернуться.

– Доктор, как один человек с глазом-алмазом другому, позвольте выразить почтение вашей догадливости, но вот скажите мне, пожалуйста, если бы страну Индию собирались упразднить и через два месяца вам вместе со всеми, кого вы любите, велено было бы убираться на все четыре стороны и всем было бы насрать, а полмира последние тысячу лет пыталось бы стереть индийцев с лица земли, разве вы бы не запили?

– Вероятно. Или разглагольствовал бы перед незнакомыми врачами.

– Да, собака с фляжкой бренди никогда не станет мудрствовать перед замерзающим, – тоскливо вздыхает Ландсман.

– Детектив Ландсман.

– Да, док.

– За одиннадцать минут моего осмотра вы произнесли три пространных монолога. Я бы сказал, три тирады.

– Да, – соглашается Ландсман, чувствуя, как кровь – впервые – начинает приливать к лицу. – Такое случается порой.

– Вы любите произносить речи?

– Бывает, накатывает. Потом отпускает.

– Словесное недержание?

– Да, иногда это так называют.

Тут Ландсман впервые замечает, что доктор что-то незаметно жует. Из розовых лепестков рта веет анисом. Врач делает пометки в карте Ландсмана.

– Наблюдаетесь ли вы у психиатра, принимаете ли какие-нибудь лекарства от депрессии?

– Депрессии? Вам кажется, что у меня депрессия?

– На самом деле депрессия – всего лишь слово, я рассматриваю возможные симптомы. Мне кажется, исходя из того, что рассказал инспектор Дик, и из моих собственных наблюдений, что у вас по меньшей мере наблюдается расстройство настроения.

– И вам не первому так кажется. Простите, что вынужден вас разочаровать.

– Принимаете ли вы какие-нибудь лекарства?

– Нет, вообще-то.

– Не принимаете?

– Нет, не хочу.

– Не хотите.

– Не хочу. Понимаете, я боюсь потерять хватку.

– Тогда это объясняет ваше пристрастие к спиртному, – говорит доктор, сардонически дыша ароматом лакрицы. – Говорят, действенное средство для поддержания хватки. – Он подходит к двери и впускает индейца-ноза, пришедшего конвоировать Ландсмана. – По моему опыту, детектив Ландсман, если позволите, – делает доктор заключение, резюмируя собственное словесное недержание, – люди, которые боятся потерять хватку, часто не замечают, что они уже давным-давно ее потеряли.

– Так говорит свами[52], – кивает индеец-ноз.

– Забирайте его, – говорит доктор, швыряя папку Ландсмана в ящик у стены.

У индейского ноза голова как нарост на стволе у секвойи и ужаснейшая стрижка из всех, когда-либо виденных Ландсманом, – какой-то нелепый гибрид «помпадура» и «милитари». Он ведет Ландсмана пустыми коридорами, они поднимаются один пролет по стальной лестнице к помещению в дальнем конце местной тюрьмы. Камера довольно чистая и сравнительно хорошо освещена. На койке имеются матрас, подушка, аккуратно сложенное одеяло. На унитазе есть стульчак. К стене прикручено металлическое зеркало.

– ВИП-апартаменты, – сообщает индейский ноз.

– Видели бы вы, где я живу, – замечает Ландсман, – там почти так же уютно, как здесь.

– Ничего личного. Инспектор хотел убедиться, что вы это понимаете.

– А где он сам?

– Улаживает ваше дело. Когда те типы подают жалобу, ему нужно разобраться в девяти разных вкусах дерьма. – Его лицо кривится в угрюмой ухмылке без тени юмора. – Вы здорово вхерачили этому коротышке-еврею.

– Кто они такие? Сержант, какого ляда они там обтяпывают?

– Центр реабилитации это, – отвечает сержант с той же обжигающей холодностью, с которой доктор Рау задавал свои вопросы насчет Ландсманова алкоголизма. – Для заблудших евреев, погрязших в преступлениях и наркомании. Во всяком случае, так я слыхал. Желаю приятно вздремнуть, детектив.

После ухода ноза Ландсман заползает на койку, натягивает одеяло на голову, и, прежде чем он успевает помешать себе, даже почувствовать хоть что-то и сообразить, что именно он чувствует, рыдание вырывается на волю откуда-то из глубокой потайной ниши и наполняет горло. Слезы, обжигающие глаза, подобны алкоголическому тремору – такие же бесполезные и необратимые, и он не в силах совладать с ними. Он вжимает лицо в подушку и впервые чувствует, каким безысходно одиноким стал он после смерти Наоми.

Чтобы успокоиться, он возвращается мысленно в номер 208, к Менделю Шпильману. Представляет, как он, Ландсман, лежит на откидной кровати в той оклеенной обоями клетушке и обдумывает ходы второй алехинской партии 1927 года против Капабланки в Буэнос-Айресе, пока героин превращает его кровь в поток сахара, а мозг – в лижущий язык. Итак. Однажды ему пришелся впору костюмчик цадика ха-дор, а потом он решил, что это смирительная рубашка. Ладно. Дальше много лет коту под хвост. Играет в шахматы ради наркоты. Дешевые гостиницы. Скрывается от противоположных призваний, избранных для него генами и Б-гом. Потом кто-то выкапывает его, отряхивает от пыли и отправляет в Перил-Стрейт. Туда, где есть доктор, оборудование и здания, построенные на щедрые пожертвования барри, марвинов и сьюзи еврейской Америки, где его освобождают от зависимости, приводят в чувство. Зачем? Затем, что они в нем нуждаются. Затем, что они собираются извлечь из него практическую пользу. И он не против пойти с ними, с этими людьми. Он соглашается. Наоми никогда бы не полетела со Шпильманом и его сопровождающими, если бы унюхала хоть малейшее принуждение. Значит, было что-то – деньги, обещание исцеления или возврата к былой славе, воссоединения с семьей, вознаграждения в виде наркотиков, – на что Шпильман купился. Но когда он попадает в Перил-Стрейт, чтобы начать новую жизнь, что-то кардинально меняется в его сознании. Что-то такое он там увидел. А может, просто передумал. И тогда он обращается за помощью к женщине, которая у многих, по большей части потерянных, душ почитается единственным другом на всем белом свете. Наоми улетает с ним назад, изменив на ходу свой полетный план, и находит ему попутчицу в лице дочери пирожника, доставившей его в дешевый мотель. И тогда таинственные евреи мстят Наоми за высокомерие, устраивают ей авиакатастрофу. А потом отправляются на охоту за Менделем Шпильманом, который снова залег на дно. Прячась от себя самого, от своих вероятных ипостасей. Лежа ничком на кровати в номере «Заменгофа», он слишком глубоко погружается в мысли об Алехине, о Капабланке и о новоиндийской защите. Слишком глубоко, чтобы услышать стук в дверь.