Майкл Бишоп – Белые выдры детства (страница 5)

– И брак, если я его пожелаю?

– Брак, – повторил он медленно, и волосы на его щеке заколыхались от непроизвольной гримасы, – да, если ты пожелаешь. – Он посмотрел на меня. – Полагаю, что ты уже на ком-то остановился и спрашиваешь моего разрешения. Не так ли, Марк-Крайер?

– Да, мой повелитель.

– И эта женщина – Марина Прендик. Не так ли?

Я подтвердил, что он правильно догадался.

Безмятежный стал ходить по своим покоям, сцепив перед собой свои могучие руки. Я видел, что нежная пятнистая шерсть на его лице скрывала всё, кроме крысячих глаз, что могло помочь определить его возраст. Сколько ему лет? Как долго он правил Принесённым Ветром ещё до того, как я стал членом его привилегированного совета?

Безмятежный замер и с неудовольствием махнул одной из своих мощных рук.

– У тебя есть моё разрешение, Марк-Крайер, – но я его дал только потому, что ты попросил его у меня. И я ставлю тебе одно условие. Выслушаешь его?

Альтернативы не было.

– Я слушаю его, Наварх.

– Ты ещё молодой человек. Однажды я позову тебя совершить одну услугу Принесённому Ветром. Ты придёшь и сделаешь то, что я попрошу тебя сделать.

– Это законная услуга на благо народа, Наварх? – спросил я.

– Ничего иного я от тебя и не попрошу, – сказал он резко. – Законная услуга на благо народа. Согласен?

– Да, Наварх.

В этот момент Осторожный Безмятежный улыбнулся, напомнив водяного спаниеля, высунувшего язык. Мои опасения развеялись, так как Наварх улыбался только тогда, когда был искренне доволен, и никогда для выражения презрения или сарказма. И я поверил, что никакого клейма на нашем браке с Мариной не будет, и что опасность, о которой мы думали, является лишь воображаемой. Правда Безмятежный отклонил мою просьбу председательствовать на свадьбе, но сделал он это с обаянием и самоуничижением, сказав, что давно позабыл последовательность ритуальных действий и потому не хочет ставить нас в неудобное положение своей неуклюжестью.

Сейчас в день нашей свадьбы и в первый день нового столетия я стоял на каменной плите набережной и следил за тем, как Безмятежный поднимается по каменным ступенькам, которые вели его в административный кластер Принесённого Ветром и к зубчатым стенам Дворца Наварха. Пять охранников в яркой форме сопровождали его, и двое оставались с нами.

Мы с отцом Марины сделали вид, что не поняли, что нам как бы сделали выговор. Но я знал, что расплата неизбежна. Я прогуливался среди гостей, попивал ром, ел дольки апельсина, вёл непринуждённые беседы, – но всё это время я размышлял над тем, в какие формы может вылиться неудовольствие Наварха. Я был уверен, что ни один человек не заслуживает того, чтобы прожить свою жизнь без всяких тревог (сама природа обязывает человека не быть беззаботным), но и никто не должен жить в ежедневном противостоянии непонятным и невидимым угрозам своему рассудку. Два вооружённых стражника на стене пристани стали символизировать для нас с Прендиком нечто зловещее, которое мы с ним никак не могли контролировать. Даже атака на нас прямо сейчас фовистов, несмотря на всего двух жандармов на стене, выполнявших роль наших защитников, была предпочтительнее этой неуверенности.

В рассеянности я начал смотреть на море, гадая, где сейчас хищные акулы пытаются утолить свой вечный голод. Должно быть, я был в это время очень плохим собеседником, так как никто не беспокоил меня разговорами.

Днём мы с Мариной снова отправились к Галеону Гесперид и провели там целую неделю. Мы не видели больше белых выдр, но и никто не приезжал из Принесённого Ветром, чтобы позвать нас обратно. Однако, я каждую секунду ждал сообщения от Наварха, чтобы мы прибыли к нему (иногда я даже представлял, что за нами явится огромный контингент вооружённых людей, арестует и под эскортом доставит в город). Белое карибское солнце не смогло выжечь эти страхи, и Марина поняла, что я неспокоен. Я вынужден был рассказать ей, чего боюсь. Она приняла мои доводы с некоторой долей шутливого стоицизма и поцеловала меня. Эта неделя подошла к концу, и к моему удивлению никто нас не убил ночью, пока мы спали.

Вернувшись в Принесённое Ветром, мы поселились в автономном здании, имевшем несколько этажей и расположенном во Фруктовом Саду – владении доктора Прендика. Деревья и трава окружали это обиталище и меня с Мариной. Наше здание было возведено с помощью специального пластикового зернистого материала, который, высохнув, превратился во что-то типа гипса. Это здание было построено вокруг гигантской магнолиевой пальмы – она оказалась в центре его. Совершенные вырастили это дерево и построили дом вокруг него, как и почти всё на острове Петля Охранника, ещё задолго до того, как оставшееся человечество они вынудили поселиться на этом острове.

Подобно рыбам-дьяволам, имеющим щупальца, которые занимают жилища других морских животных, мы с Мариной переехали в это извилистое великолепное здание. Её отец называл его Питоновым поместьем. В первые годы жизни в нём мы редко употребляли это название, но это жилище предоставило нам такой же комфорт и уют, какой даёт питону не сброшенная ещё им кожа.

Я продолжал ожидать чего-то скверного. Марина делала эскизы, рисовала акварелью, занималась на огороде – на том участке, где было много солнечного света. Я совершал поездки в Затопленную Библиотеку. В ней я собирал материалы для сравнительной письменной истории периода, предшествовавшего первому холокосту. По вечерам мы иногда ходили в гости к марининым родителям. Ивз рассказывал мне, что происходит на заседаниях совета у Наварха, Меланта сплетничала со своей дочерью, словно они были одногодками. Также я продолжал писать стихи, многие из которых были лучшими из всего, когда-либо мной написанного. И, конечно, мы с Мариной не чувствовали той скучной рутины, которая постепенно охватывает всех супруов. Дети не возникали в результате нашей любви, да мы и не ожидали их.

Тем не менее, я продолжал ждать – не детей, а расплаты, которая неизбежно наступит.

По случаю я как-то столкнулся с Навархом. Он поинтересовался, чем я занимаюсь, принёс свои наилучшие пожелания Марине, и никак не коснулся вопросов, касающихся текущих дел Принесённого Ветром. И хотя я продолжал ждать расплаты, но моя память постепенно начала затуманиваться. Я не мог даже себе объяснить, почему я беспокоюсь по этому поводу. Откуда может придти расплата?

Проходили годы. Ничто не намекало на то, что Осторожный Безмятежный замышляет против нас своё отложенное мщение. Неужели нам с Мариной уже ничто не угрожало? Неужели у Наварха была совесть и способность прощать?

Но кое-что всё-таки случилось, заставившее меня понять тщетность этих надежд.

В 5306 году на улицы по команде Наварха вышли жандармы. В первый день они убили кучу фовистов (вооружённые ружьями противостояли тем, у кого были в руках только камни, бутылки и рогатки) – сражение длилось три часа и привело к гибели восьмидесяти двух неучей-доходяг, которые, даже умирая, не понимали, сколь безнадёжно их положение. На каменных плитах набережной почти год сохранялись огромныя кровавые пятна, которые постепенно исчезали под действием естественной коррозии, вызванной солёной водой и голубиным помётом. В последующие дни жандармы убили не так много, но, разъезжая верхом по набережной, они стреляли в каждого взрослого, у которого был оборванный вид и остекленевший взгляд, – и так они убили ещё тридцать или сорок человек. Но всё-таки даже самые тупые из фовистов догадались, что надо держаться подальше от районов, где бывает патруль. Некогда неистовые стаи, хотя и ничем не сплочённые, если не считать бездумное буйство, распались на жалкие кучки недо-людей. Проявив жалость, жандармы стали задерживать этих несчастных вместо того, чтобы расстреливать их.

После этого произошли публичные казни. Чтобы сэкономить боеприпасы и не перетруждать огнестельное оружие (правительство производило всё это в малом количестве и только для собственных нужд), Безмятежный издал указ, по которому захваченные фовисты должны были быть обезглавлены. На нескольких возведённых на берегу залива эшафотах клинок опускался непрерывно просто немыслимое число раз – садисты из совета Наварха и сосчитать не могли сколько. Толпы охали от каждой новой восхитительной инсценировки, а вытекшая кровь привлекала другого рода поклонников – мух-падальщиц, которые переливающимися сине-зелёными гроздьями нависали над пропитываемыми кровью эшафотами.

Большинство населения Принесённого Ветром приняло эту практику с восторгом и одобрением. А разве могло возникнуть социальное негодование, и при этом Наварх с ним бы не справился? Но восторг и одобрение продолжались и тогда, когда жандармы стали устанавливать вдоль стены на набережной на расстоянии четырёх метров друг от друга пики, с унизанными на них отсечёнными головами фовистов.

Я вспомнил, что однажды рассказывал Безмятежному о традициях Елизаветинских времён украшать лондонский мост таким же вот образом. Я часто обнаруживал, что косвенно нередко способствовал варварству этого человека. И осознание всех таких фактов принуждали меня невыносимо страдать.

Мы с Мариной почти всё своё время проводили во Фруктовом Саду. Питоновое поместье было изолировано, находилось далеко от городских улиц и в безопасности. Никто из нас не хотел отправляться в Принесённое Ветром и созерцать реальность насаженных на пики голов, бессмысленно пялящихся в глубь острова. К тому же я не хотел, чтобы мне указали на неспособность моего вмешательства в эти дела или на конечный результат такого вмешательства. Кроме того, Наварх несомненно продолжал считать, что у меня есть непогашенный должок, взыскание которого он непременно отложил. Моё беспокойство было слишком велико, чтобы навешивать на себя ещё один долг. По этим соображениям я отмёл любые свои ответные действия.