Майкл Бишоп – Белые выдры детства (страница 4)

– Я спросила это только потому, что хотела, чтобы это оказалось правдой. Ради тебя, Марк-Крайер – а не потому, что это может каким-то образом касаться меня.

Я ничего не сказал на это. Волны накатывали на наши ноги, а потом отходили назад, словно не находя точку опоры на мокрой гальке. Я тоже уже успел разуться, и размышлял о том, сколько босых ног и на скольких пляжах омывала одна и та же волна – одна и та же со времён Трои.

– Мы с отцом много раз встречались с Осторожным Безмятежным с тех пор, как ты уехал. Мы очень часто бывали в его компании, Марк-Крайер.

Я посмотрел на неё.

– Зачем?

– По приглашению. И каждый раз – только по приглашению.

– Приглашали только тебя и твоего отца? Меланту – твою мать – никогда не приглашали?

– Никогда.

Я схватил её за плечи и спросил:

– Явный намёк?

– Да, – ответила она. – Но в последние два месяца мне удавалось держаться от него подальше – он был занят, и я проводила значительную часть времени, делая зарисовки и собирая экземпляры. Галеон Гесперид был моей базой.

– Говорил Наварх о браке с твоим отцом?

– Нет. Думаю, это было бы ему не к лицу. Он хочет, чтобы первое слово сказали мы – отец или я.

– Хвала Богу, за тщеславие и щепетильность Благоразумного.

Мы посмотрели в глаза друг другу, но ничего не сказали. В этом никакой необходимости не было. Мы продолжили свой путь, держась за руки.

Вскоре мы повернули от берега и стали взбираться на зелёный подлесок. Марина шла впереди, а я за ней следом. Мы разыскали Гектора – огромного коричневого зверя, который был взлохмачен именно так, как и предсказывала Марина, – на лугу возле пруда. Его губы методично обрабатывали зелёную травку, его глаза были абсолютно равнодушны. Марина почесала его на лбу и за ушами. Наившись из пруда, мы поехали на Гекторе к Галеону Гесперид. Хотя у нас не было уздечки, Гектор чутко реагировал на движения колен Марины и точно вёз нас по направлению к кораблю.

Мы прибыли к нему в четыре или пять часов дня. Белый круг солнца ещё дальше сместился в западную часть моря. Его лучи приобретали пугающую тусклость.

Мы слезли с Гектора, чуть-чуть не доехав до Парижа, спокойно щипавшего на холме травку, и покрытое потом и солью создание тут же поднялось наверх, присоеинившись к своему собрату по конюшне. Париж, обрадовавшись появлению компаньона, взъерошил тому гриву, топнул копытом и заржал. Два общительных мерина на вершине мира бормотали друг другу анекдоты неустанно шевелящимися губами.

– Давай, пошли, – сказал я Марине.

– Куда? Мы ведь дома.

– В поломанную секцию корабля – там, где цветы.

Она не возражала и пошла за мной. Мы вошли в длинный и узкий канал, который змеёй бежал через побережье от моря к кораблю. По щиколотку в воде мы подошли к его корпусу. Чтобы попасть внутрь через расщелину, нам пришлось пригнуть головы. Мы смогли пройти, не поцарапавшись и не опускаясь на колени. Внутри запах гниющего дерева, смягчённый ароматами мальвы и тропической розы, совсем не воспринимался как неприятный. Здесь дневной свет был заметно слабее, и он перестал пугать меня. Светлая тёплая дымка освещала и внутренние стены с разными выступами, и клевер, растущий по обеим берегам канала. Мы с Мариной повернулись лицом друг к другу. Мы словно оказались в бальном зале, настолько просторным и тёплым оказался трюм Галеона Гесперид.

– Мы можем остаться снаружи, – сказала Марина, совсем не стремясь меня упрекнуть. – Я никого не видела на берегу за всё то время, что я здесь обитаю и работаю.

– Я не хочу этого снаружи. Я хочу, чтобы был кров, и чтобы под его укрытием мы были только с тобой вдвоём.

– Это всё твоё, Марк-Крайер.

Я положил ладони ей на лицо и поцеловал. Мы, не прекращая целоваться, выбрались из канавы, опустились на колени на одном из её поросших клевером склонов со всей церемонностью и заботой. Море что-то шептало нам. Так, стоя на коленях лицом к лицу, мы стали раздевать друг друга. Я снял кольчугу с её плеч и позволил той упасть на землю позади Марины. Она расстегнула мою тунику, скинула её с меня и надавила своей нормальной рукой на мою грудь. Её глаза не отрывались от моих.

– Ребёнок, Марк-Крайер, ты боишься, что будет ребёнок?

– Нет, – ответил я. У меня не было времени, чтобы объяснить.

– А я не боюсь, если будет ребёнок. Даже если мы не поженимся. Но если тебе неприятна мысль, что моё уродство передастся по наследству, если ты думаешь, что я аморальна, решаясь на…

– Не будет детей, – сказал я.

Он посмотрела на меня с удивлением, любопытством и ожиданием объяснения.

– Не будет детей, потому что мне не дано родить их, Марина. Мы оба с тобой попали под действие пепла. Но моё наказание куда строже твоего – стерильность. Невидимая, но коварная.

Через какое-то мгновение она спросила:

– Ты уверен?

– Мне сорок один год. – И я понял образ древнегреческой Медузы – мощную травму прошлого. – Это имеет для тебя значение?

Она наклонилась вперёд и поцеловала меня быстро.

– Нет. Я бы с радостью родила твоих детей. Но если бы они были … неправильными – такими, как я … я бы возненавидела себя, что заставила их страдать.

Мы соединили наши рты. Затем мы отодвинулись друг от друга и неловко закончили раздеваться. И хотя мы были уже взрослыми людьми и прощали друг другу наши человеческие недостатки, наша неловкость смущала нас обоих. Марина отвернулась и разгладила свою сброшенную кольчугу, чтобы сделать это место более удобным. Эта задержка тоже нас смутила, но мы обнялись и соединили наши обнажённые тела, осторожно опустившись на эту кольчугу. Мы позволили нашей замедленной страсти заглушить и наше дыхание, и плеск воды о дерево.

Не думая об этом, я двигался медленно, осторожно и ритмично. Марина своей шёлковой рукой гладила мою поясницу, а морским крылом – порождением пепла – держала мой бок. Когда я кончил, Марина не отпустила меня, как будто я был частью её, и мы так и лежали прижавшись друг к другу, пока не померк тускнеющий дневной свет.

По мере того, как опускалась ночь, её лоно всё сильнее и сильнее пахло морем, и вскоре мы заснули, обнявшись в гамаке и вдыхая (как и должно быть) ароматы морских просторов.

Назавтра было рождество, и мы увидели белых выдр, резвившихся на песке.

11

Нет человеческой жизни, которая бы не нарушила заповедь «Не заботься ни о чём». В этом – трагедия греховности человека. Трагедия людей, которые зависят от Бога, но стремятся стать независимыми и самодостаточными.

Рейнхолд Нибур

Мы поженились в первый день нового столетия.

Церемония состоялась на берегу залива Прелестный Угольный Мешок. Небо пульсировало сине-белым, как глаза гадюки. Дул мягкий бриз, и паруса судов в гавани раздувались, словно беременея от него. Наварх присутствовал среди наших гостей, однако он не верховенствовал на нашей короткой свадебной церемонии, о чём мы просили его. Вместо этого, после того, как были произнесены торжественные обеты, он поговорил со мной несколько минут на абстрактные темы и поцеловал Марину в щеку, пожелав ей счастья. Марина пыталась его разговорить, рассказывала о белых выдрах, которых мы видели на берегу, и поддразнивала из-за чрезмерно торжественного вида в день свадьбы.

– Это не намерение разбудить, – сказала она. – Это попытка вызвать улыбку.

– О, я улыбаюсь, Марина, улыбаюсь, но по-своему.

Затем он поклонился и отошёл от нас. В течение двадцати минут он совещался с двумя пожилыми членами совета, которые оказались возле наших гостей.

Между глотками рома и обменом шутками, я не мог не бросать на него краткие взгляды. Его присутствие приковывало к себе внимание. И так как Безмятежный практически не разговаривал с Ивзом Прендиком, но при этом провёл тайное совещание с двумя моими бывшими коллегами, всё это бросало тень на происходящее. Я не мог убедить себя в том, что три этих почтенных человека обсуждали только многочисленные социальные проблемы Принесённого Ветром.

В результате семь вооружённых охранников, что пришли сюда для защиты Наварха, стали восприниматься как нанятые киллеры. Расположившись на двух площадках каменной стены, что окружали алтарь на берегу залива, эти люди охраняли всех нас от нападения. Наклонившись и повернувшись к нам спинами, они производили глупое впечатление. Один или двое из них пялились вниз с открытыми ртами. Этот год был отмечен большим количеством кровавых столкновений между жандармами Наварха и неорганизованными, но очень агрессивными отрядами фовистов, которые бродили в районе залива. Когда, наконец, Безмятежный ушёл, он оставил двух охранников для нашей защиты от фовистов. Я не очень боялся этих униженных несчастных человеческих существ, но крайне куцое выделение жандармов для нашей охраны было выражением неудовольствия, которое нельзя было игнорировать. А неудовольствие Осторожного Безмятежного меня пугало куда сильнее, нежели любые орды неистовых фовистов.

Я не ожидал такого поведения от Наварха. Ещё до свадьбы на следующий день после Рождества я пошёл к нему и напомнил об обещании освободить меня от официальной государственной службы. Он подтвердил как своё обещание, так и неизменное намерение выполнить его.

– Когда, мой повелитель? – спросил я.

– Немедленно. За исключением лишь одной ошибки, Марк-Крайер, ты двадцать лет исправно служил мне, дважды побывав у этих неблагородных Совершенных. Ты заслужил то, что я могу дать тебе: пенсию, удобства, возможность встречаться со мной, неизменный статус высшего чиновника Навархии.