Майкл Бишоп – Белые выдры детства (страница 2)

Я увидел Марину на верхней палубе – тёмную, гибкую, не обращавшую никакого внимание на моё приближение, согнувшуюся над букетом шикарных голубых цветов. Она что-то рисовала в своём альбоме. Она была в шортах цвета хаки, сетчатой кольчуге без рукавов и, конечно, с пистолетом. Я остановил Парижа на склоне холма над галеоном и смотрел во все глаза с бьющимся сердцем на неё, прекрасно зная свою подноготную. Мои глаза и сердце болели. Ветер дул от неё ко мне, и он мне нёс запах давно знакомых духов.

Но тут Париж заржал и привлёк её внимание. Он немного погарцевал по склону, и мне пришлось натянуть поводок, чтобы утихомирить его.

Марина, находившаяся на палубе корабля ниже меня, уронила свой альбом, встала в полный рост посреди голубых цветов и вытащила пистолет. Казалось, всё это она совершила за одно действие. Левой рукой она прикрыла глаза, и то, о чём я забыл за десять месяцев, проведённых среди Совершенных, вернулось ко мне с ошеломляющей жестокостью.

Марина родилась с левой рукой, которая сразу после локтя заканчивалась лопатовидным лоскутом. Это было жестоким и душераздирающим напоминанием о том, что наши предки балансировали на грани – пепел навечно остался с нами.

Когда бы я не вспоминал Марину, я всегда вспоминал её без уродства. Как будто мой разум неосознанно исходил из нежности её существа и наделял её той безупречной физической красотой, которую она заслуживала. Я смотрел на плоскую, слегка закруглённую лопасть на её руке, и она влияла на меня лишь тем, что заставляла ныть моё сердце и печалила глаза, но значила для меня куда меньше, чем её лицо. И этой реальности мне было достаточно.

Её отец, хирург мог бы подправить её руку, когда она подросла, но она не захотела подвергаться никаким пластическим операциям и реформированиям.

– Я такая, какая есть, – сказала она своему отцу. – Я осознаю себя только такой. Вместе со своим морским крылом.

Осторожный Безмятежный – наш Наварх – первым назвал её деформированную руку «морским крылом».

– Оно напоминает мне то, – продолжила она, – откуда мы все вышли и что сделали друг с другом.

К тому же и сам Безмятежный, чьё лицо и руки были покрыты атавистическим мехом, неодобрительно относился к хирургическим методам лечения.

В результате Прендик подчинился своей дочери, ну и не стал гневить своего волосатого, звероподобного и безжалостного правителя.

Прикрыв глаза своим обрубком морского крыла, Марина нацелила пистолет, который держала нормальной рукой, мне прямо в сердце. За её спиной сверкало море под белым солнцем, накатывая на далёкий берег пенистыми волнами. На их фоне пистолет светился синим.

– Не стреляй, – сказал я, – если ты промахнёшься в меня, то можешь убить коня. А ты же знаешь, как к своим лошадям относится твой отец.

– Марк-Крайер! – она улыбнулась и убрала пистолет. – Марк-Крайер, спускайся сюда. Оставь Парижа на верху.

– Чтобы он ускакал? Хороший будет рождественский подарок твоему отцу.

– Париж не ускачет. Если ты слезешь с его спины и позволишь заняться своими делами, он будет счастлив пощипать травку.

Я сделал так, как мне сказала Марина и затем спустился и взобрался на галеон. Вступив на судно, я почувствовал себя пиратом, который охотился за дублонами, но обнаружил, что все захваченные им сундуки полны одними только розами. Но я был плохим пиратом – я совсем не расстроился от этого факта. От неё исходил аромат роз, а не запах металлических старых монет, и я поцеловал её. Она с совсем не слабым пылом прижала свои губы к моим. Морские волны с пеной накатывали на берег.

Меня немного удивила степень Марининого рвения.

Мы были знакомы с ней почти всю её жизнь. Я встретился с Ивзом Прендиком в 5278 году, когда его включили в совет и назначили персональным хирургом Наварха. Марине тогда было пять лет, а я был не по годам развитым двадцатилетним мужчиной. Уже тогда Безмятежный доверял мне больше, чем заискивающим старым магам, которые были старше меня в два-три раза. Я не обращал никакого внимания на детей членов совета, и только вернувшись после первой дипломатической экскурсии к Совершеным уже спустя одиннадцать лет я узнал о Марине.

Она была сдержанной молодой леди, и наши отношения переросли в нечто тонкое и значительное – хотя я и отказывался признавать, что это может быть прелюдией к браку. Эротического аспекта не было, даже первых намёков на лёгкую влюблённость. У Марины были другие интересы – как и у меня. Когда ей исполнилось двадцать, и я стал подумывать о ней как о возможной жене, случился один политический инцидент, который удалил меня от совета и круга близких людей.

Осторожный Безмятежный обиделся на полусардоническое замечание, которое я бросил на заседании совета (при чём, клянусь, я совсем не помню, что это было за замечание) и приказал мне покинуть его покои. Я усугубил ситуацию, упорствуя на своём, и к тому же ещё и усомнился в состоянии его психического здоровья. Как такая ничтожная вещь, задал я вопрос, могла вызвать столь не адекватную реакцию? И если бы он меня не любил, то меня вообще просто убили бы.

Вместо этого я был сослан почти на четырнадцать месяцев в государственную колонию рыбаков, проживавших на острове Барбос-он-Мариголд, который находится к югу от нашего острова Петля Охранника. Этих людей сделали рыбаками и поселили на Барбосе, потому что они были мутантами, заметно отличавшимися от нас. Они вызывали отвращение либо своим внешним видом, либо зловонным запахом, обусловленным различиями в химических процессах организма. Многие из них напоминали видом и запахом зверей со слезящимися глазами. Но они относились ко мне хорошо, и я стал для них своим, плавая на лодках и работая с сетями всё время этой ссылки. Безмятежный простил меня, когда я послал ему сообщение, что обещаю во всём беспрекословно его слушаться.

По возвращении у меня почти не было времени думать о Марине и о браке. Мои обязанности, как ни удивительно, резко возросли. Мне поручили бесчисленное множество административных функций по управлению Дворцом Наварха, а также много дней я проводил в герметичных помещениях Затонувшей Библиотеки. На дне залива Прелестный Угольный Мешок я работал вместе с людьми, которые продолжали монашеские традиции по сохранению накопленных человечеством знаний. Формально, несмотря на профессиональную принадлежность, все жители острова Петля Охранника являлись или монахом, или монахиней, подчиняющимся верховной власти нашего аббата – Наварха. Но постепенное, удивительным образом случившееся, крушение веры превратило Принесённое Ветром в светское общество, которое, правда, было жёстко иерархичным и строго управляемым. Монашеская работа в Затонувшей Библиотеке выполнялась потому, что её построили для нас Совершенные и они потребовали, чтобы мы переписывали и упорядочивали интеллектуальные достижения человечества. Мы вынуждены были этим заниматься. Так что Осторожный Безмятежный полностью загрузил меня работой, поручив контролировать этот процесс, а также множество других дел непосредственно в городе.

Мы с Мариной виделись очень редко. Возможно, мне нужна была передышка, чтобы не упасть в обморок от усталости, чтобы хоть немного пообщаться с другими людьми. Но Наварх напомнил мне о моей обязанности перед ним. Я никак не возражал до тех пор, пока однажды Безмятежный не положил свою тяжёлую руку на моё плечо и не сообщил, что после моего ещё одного пребывания в Ацтека Нуева под потухшим вулканом он позволит мне уйти со службы на пенсию и потом только время от времени будет обращаться ко мне за советом и дружеской поддержкой.

И я согласился на поездку к Совершенным.

Но до самого отъезда я был занят работой. Я редко виделся с теми, кто не был занят той же работой и теми же проектами, что и я. У меня не было времени ни на верховую езду, ни на на поэзию.

Вечером накануне моего отъезда к Совершенным, однако, Марина тайно пришла в мои апартаменты-офис и расспрашивала меня о прошлой поездке. Мы проговорили несколько часов, потягивая ром из хрустальных бокалов. Когда она собиралась уходить, то сказала мне быть осторожным и подарила целомудренный девичий поцелуй в нос – типа, до встречи, мой второй отец.

Сейчас она поцеловала меня обещающим поцелуем женщины, который та дарит своему любовнику. Я любезно вернул его ей, но, хотя понимая всю необходимую любезность, сделал это куда страстнее – прикоснувшись языком к теплу, струившемуся между её губ. Наконец мы оторвались друг от друга. Она сделала шаг назад и посмотрела на меня.

– Привет, – сказал я. Неистовое солнце было небольшим и белым.

– Привет, Марк-Крайер.

– Обычно меня так не приветствуют. Наварх трясёт мою руку, потом отдаёт меня членам совета на тридцатичасовой разбор полётов. И в течение трёх дней ни один из этих сукиных сынов меня ни разу не поцелует.

– И даже мой отец?

– Да. Когда мы закончили, он дал мне коня и велел исчезнуть.

– И ты исчез?

– Пока не так, как мне хотелось бы. Покажи мне, что ты делаешь, и где ты разбила свой лагерь. Этот старый Галеон Гесперид всё ещё крепок, чтобы обеспечить убежище для леди-ботаника? – я указал на ров, что море промыло к кораблю. – Этот канал выглядит зловеще.

– Нет, не зловеще, – ответила она. – Пошли.

Мы пересекли палубу. Наши ноги касались соцветий, стеблей и блестящих листьев, колыхая их. Они вылезли из земли, накопившейся на палубе, и морской солёный бриз оживлял растения, распространяя их аромат повсюду.