Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 74)

Британцы со своей стороны были убеждены, что немцы намеревались напасть на Францию, и только речь Ллойд Джорджа их остановила. Это правда, что Кидерлен желал, чтобы поверили в нападение. Также правда, что некоторые наиболее шумные представители германской общественности надеялись на него, и многие в него верили. Правда и то, что фон Мольтке писал: «Если мы снова выберемся из этого дела, поджав хвост, если мы не можем собраться и проводить энергичную линию, которую готовы поддержать мечом, я уйду, в отчаянии от будущего Германской империи».

Однако нет убедительных доказательств того, что власти предержащие начали всерьез думать о мобилизации.

Переговоры с французами медленно продвигались. Французы сумели взломать немецкий код и, таким образом, узнали о тайных переговорах собственного премьер-министра. А паника на берлинской бирже, якобы вызванная выводом британских и французских фондов, сделала немцев более лояльными. В какой-то момент немцам сказали, что, если они не умерят свои аппетиты, в Агадир отправится французская канонерка и там к ней присоединится английская. Вильгельм пришел в ярость: «Скандал! Наглость! Еще никто не смел мне угрожать напрямую! [Вероятно, он позабыл сэра Эдуарда Малета и сэра Чарльза Хардинга.] Посол должен незамедлительно отправить посредника к французам и в течение двадцати четырех часов получить их заверения, что они а) отзовут свою угрозу, б) извинятся, в) без промедлений сформулируют твердое предложение. Если этого не произойдет в течение двадцати четырех часов, я прерву переговоры, потому что тон, в котором они ведутся, несовместим с достоинством Германской империи и ее народа».

Едва ли стоит говорить, что переговоры не были прерваны, и, когда немного позже встал вопрос о том, чтобы поднять шум из-за того, что какой-то француз поднял флаг в Агадире, кайзер отказался его рассматривать (отчасти потому, что флот ушел в доки, а Мольтке – на каникулы). Со временем немцы стали осознавать, что им придется существенно снизить свои претензии, французы – что они должны с максимальным достоинством отступить, и осенью было подписано соглашение. Согласно этому документу, французы получили свободу действий в Марокко, а Германия – некоторые части Французского Конго, которые, хотя, на первый взгляд, выглядели незначительно, могли стать центром крупной центральноафриканской колонии, если бы немцам удалось заполучить бельгийское Конго и Анголу. Вильгельм послал Бетману свои наилучшие поздравления «с окончанием этого деликатного дела».

Реакция подданных Вильгельма была разной. Они изначально полагали, в отсутствие наставлений своих правителей, что Германия должна получить внушительную часть Марокко. Постепенно их ожидания перешли на все Французское Конго. Когда они узнали, какие мизерные результаты были достигнуты, распространилось народное возмущение. «Неужели мы стали поколением женщин? – писала «Дер пост». – Кайзер стал самым активным сторонником англофранцузской политики. Что случилось с Гогенцоллернами?» Французская пресса не улучшила положение, высмеяв Guillaume le Timide’[63]. Лидер консерваторов фон Хейдебранд заслужил бурю аплодисментов кронпринца и многих своих коллег, когда, выступая в рейхстаге, сказал о Ллойд Джордже следующее: «Когда мы слышим речь, которую должны считать угрозой, вызовом, причем унизительным вызовом, непросто обойти ее вниманием, как послеобеденную болтовню. Подобные инциденты, словно вспышка света в темноте, показывают немцам, кто их враг. Теперь немецкий народ знает, к кому обращаться за разрешением на иностранную экспансию, когда он хочет завоевать место под солнцем, на что имеет законные права. Мы, немцы, не привыкли к этому, не можем этого допустить и знаем, как ответить».

Все самые худшие поражения в германской истории были припомнены, чтобы обеспечить сравнение. Министр по делам колоний Линдеквист под влиянием пангерманских чиновников своего департамента настоял на отставке. Официальная причина – что он не был предупрежден о визите «Пантеры», настоящая, которую он не преминул назвать, – то, что Германия заключила крайне невыгодную для себя сделку. Реакция Вильгельма оказалась вполне предсказуемой: «Я считаю неслыханным, чтобы такой высокий чиновник бросил свой портфель к ногам императора в такой момент из-за чепухи. Это дает всей гражданской службе очень плохой пример недовольства. Это показывает, с одной стороны, что он слишком высоко ставит лично себя (тщеславие), с другой – такое вопиющее отсутствие такта, что волосы встают дыбом».

Весь эпизод с Агадиром является наглядным примером того, как не надо заниматься дипломатией. Кидерлен позабыл простую истину: тот, кто предполагает намерение использовать силу, может превратить своих противников в упрямцев, готовящихся к вынужденной обороне. Кайо продемонстрировал качества лидера, желающего сделать противоположное тому, что хочет его общественность, причем так, чтобы она не заметила. Ллойд Джордж показал, как важно для того, кто хочет ступить на землю, знать ее точное местоположение. Занятые позиции и предпринятые действия обнажили накопленную враждебность и подозрительность, вызванную неоднократными актами высокомерия, бестактности и уверток. Каждая сторона, имея лишь частичные оправдания, выдвигала самые зловещие трактовки поступкам другой. Разница перспектив была такой, что твердость считалась провокацией, а готовность к переговорам приписывалась нервному срыву. Угрозы, как обычно, злили людей, а не делали их более сговорчивыми. Общий результат – рост враждебности и подозрительности и, как следствие, снижение готовности государственных деятелей к компромиссу. Во Франции Кайо сменил настроенный против Германии Пуанкаре. В Британии Грей в 1912 году согласился облечь свое взаимопонимание с Францией в письменную форму, придав ему больше моральных обязательств. В Германии, как впоследствии сказал Холдейн, дипломатическое крушение надежд отдалило кайзера от Бетмана и поместило в лагерь Тирпица и военных. Определенно возросшие насмешки над его «трусостью» достигли цели. И только сейчас, оглядываясь назад, мы видим, насколько мелкими и мимолетными были цели, за которые они сражались.

27 августа 1911 года кайзер выступил в Гамбурге с речью, в которой заявил о необходимости «укрепления нашего флота, чтобы никто не посмел оспаривать место под солнцем, предназначенное нам». Большая часть его аудитории ошибочно трактовала это заявление как претензию на Марокко, но никто не мог не понять неминуемость нового морского законопроекта. Предложения Тирпица попали на стол Бетману тремя днями позже. Они начинались с констатации необходимости положить конец ситуации, в которой германский флот оказывается выведенным из эксплуатации на несколько месяцев каждую осень из-за обучения новых команд. С целью этого избежать следовало создать резервный флот и использовать его для обучения и тренировок, что, в свою очередь, требует постройки дополнительных кораблей и существенного увеличения людских ресурсов. В дополнение следовало строить больше легких судов и подводных лодок. Проект положил начало противоречиям в германских правительственных кругах. Получить одобрение рейхстага на дополнительное налогообложение всегда было нелегко, так что вероятным результатом увеличения военно-морских расходов мог стать очередной большой бюджетный дефицит. Такая перспектива вынудила министра финансов уйти в отставку – только чтобы не соглашаться. Бетман, которого поддержал Валентини, не мог поверить, что польза от перемен перевесит вред, нанесенный ими отношениям с Британией. Такого же взгляда придерживался Меттерних в Лондоне. Бетман был готов поддержать увеличение людских ресурсов, которым довольствовался бы фон Хольцендорф, командующий германским флотом открытого моря. Только Тирпиц и другие моряки настаивали, что обеспечение дополнительных материалов – составная часть плана обеспечения дополнительных людей, и единственная уступка, на которую они готовы были пойти, – незначительное снижение числа кораблей.

Тирпиц опирался на поддержку кайзера и не добился бы ничего без императорской поддержки. Только отношение Вильгельма к морской политике начало меняться. Он написал Бетману: «Теория риска исполнила свою роль, и от нее отказались. Теперь нам нужна другая, практическая и легко узнаваемая цель, к которой можно было бы вести страну и тем самым пойти навстречу национальному желанию рассчитывать на что-то в море».

Непосредственная новая цель – соотношение 2:3 в количестве крупных кораблей, которое Британия должна была принять вместо устаревшего стандарта двух держав. Как выразился Тирпиц: «Цель нашей морской политики – политическая независимость от Англии – самая надежная безопасность против английского нападения и хороший шанс на защиту, если война все-таки начнется. Чтобы добиться этой цели, мы должны уменьшить военную дистанцию между Англией и нами, а не увеличивать ее. Если мы не преуспеем, тогда вся наша военная политика последних четырнадцати лет проводилась зря».

На возражение, что Британия никогда добровольно не примет такое соотношение, Вильгельм и его сторонники отвечали, что ограниченные денежные и людские ресурсы в долгосрочной перспективе не оставят ей выбора. Но в то время как были некоторые моряки, в первую очередь Видеман, военно-морской атташе в Лондоне, который считал войну неизбежной, а единственно верным курсом для Германии – не тратить время на споры, а как можно скорее вооружаться, другие, в том числе кайзер, видели в требовании нового соотношения иную цель. Они хотели использовать угрозу наращивания гонки морских вооружений как рычаг давления на Британию, желая заставить ее изменить британскую внешнюю политику. Меморандум адмирала фон Капелле четко объясняет причины, стоящие за этой идеей: