Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 73)

Кайзер считал, что Германию устроит, если французы завязнут в Марокко – со своими войсками и деньгами. В апреле он велел Бетману не принимать во внимание любые требования отправки кораблей. «Если французы нарушат соглашение, подписанное в Альхесирасе, мы предоставим другим державам, в первую очередь Испании, протестовать». Уезжая с вокзала Виктория в мае, после открытия мемориала его бабушке, кайзер согласился с королем Георгом, что французская оккупация Марокко является свершившимся фактом и с этим уже ничего не поделаешь. Среди разных возможных образов действий упоминалась отправка корабля (в Могадор, а не в Адагир). Кайзер заверил короля, что Германия ни при каких обстоятельствах не ввяжется в войну из-за Марокко, а попытается сохранить открытые двери для торговли и может потребовать компенсацию в другом месте.

19 июня министерство иностранных дел попросило управляющего директора компании «Гамбург – Марокко» собрать подписи у фирм, заинтересованных в Марокко, под петицией о защите. Двумя днями позже появилась петиция. 21 и 22 июня Кидерлен имел долгий разговор с французским послом в Киссингене. 23 июня из-за несчастного случая с аэропланом произошли изменения во французском правительстве, и Кайо стал премьер-министром кабинета. А 26 июня Бетман и Кидерлен встретились с кайзером в Киле и вынудили его, несмотря на явное нежелание, отправить канонерку «Пантера», которая, имея на борту 125 человек экипажа, возвращалась домой из Африки в Агадир, и еще две – в Могадор, хотя корабли не могли подойти вовремя. Цель этого действа так и не была объяснена морскому командованию. Уже 1 июля заинтересованные правительства были проинформированы, что «Пантера» идет в Агадир, чтобы защитить жизни и собственность некоторых гамбургских купцов, живущих в регионе. Агадир на самом деле был закрытым портом, недоступным для европейских торговцев, и представляется крайне маловероятным, что каких-либо германских купцов можно было отыскать к югу от Атласских гор. Правда, говорят, что некий молодой чиновник гамбургской фирмы был туда отправлен, чтобы придать внешнее правдоподобие претензиям. Объяснение явно было отговоркой, и многие гадали, что за ней стоит. Британское правительство, ничего не знавшее о переговорах Кидерлена с французами, разделяло с немецкой общественностью уверенность, что Германия хочет отхватить часть Марокко. Моряки не хотели, чтобы Германия получила порт на Атлантике, политики опасались каких-либо договоренностей по Марокко, принятых за их спинами. Грей считал, что важнее предотвратить второе, чем первое. Он также хотел убедить друзей Британии во Франции, что они могут рассчитывать на поддержку.

Кайо был в затруднении. В то время как его назначение премьером поставило его в лучшее положение для проведения его главной политической линии – примирения с Германией, он знал, как широко и активно против такой политики будут возражать во Франции, и даже в его кабинете. Отправка «Пантеры» могла заставить французов пойти на некоторые уступки, но она же останавливала их от того, чтобы уступок было много. 8 июля Кидерлен спросил французского посла, какие предложения он привез из Парижа, и получил ответ, что, по мнению французов, теперь предлагать должны немцы. Этот взгляд совпадал с взглядом кайзера, который 10 июля сказал Бетману, что Германия должна была сформулировать четкие требования намного раньше. А 15 июля Кидерлен предложил, чтобы в обмен на отказ от всех претензий в Марокко немцы должны получить все Французское Конго. Он предупредил Бетмана, что для получения так многого Германии придется использовать весь свой вес. Эти слова Вильгельм прочитал в норвежском круизе и задумался о возвращении домой: «Я не могу позволить своему правительству принять такую линию, не будучи на месте, чтобы внимательно следить за последствиями и вмешиваться. В любом случае было бы непростительно для меня стоять в стороне и выглядеть, словно я всего лишь конституционный монарх. Le roi s’amuse![62] И все это время мы движемся к мобилизации. Этого не должно случиться, когда меня не будет дома».

Дежурный дипломат сообщил, что «в любом случае вы должны считаться с фактом, что будет трудно добиться согласия его величества на любые меры, которые он посчитает ведущими к войне». В любом случае из норвежского круиза вернулся не монарх, а послание от него, которое заставило Кидерлена сделать попытку подать в отставку. Он был убежден, «что мы можем обеспечить удовлетворительный результат, только если готовы пойти на все и если другие люди будут это чувствовать и знать. Тот, кто начинает с объявления, что не намерен драться, ничего не добьется в политике». Кидерлен все это время держал в секрете не только карты, но и леди, происхождение которой проще всего описать как неописуемое, поскольку историки так и не пришли к окончательному выводу, сколько в ней русской, французской и черногорской крови. Он наслаждался ее чарами, одновременно используя как двойного агента. Кроме того, всем известно, что больше достойны доверия заявления в любовных письмах, чем в дипломатических депешах. В этот период он отвез ее в Швейцарию и даже в Шамони, где пара скорее почувствовала неловкость, чем высокую честь, обнаружив на вокзале префекта, отправленного по приказу Кайо, чтобы их приветствовать. Заверениями мадам Йонине и всеми прочими способами Кидерлен хотел заставить весь мир думать, что Германия намерена сражаться. Тем самым он желал запугать французов, чтобы они согласились на максимальную компенсацию. По сути, он оказался в положении, когда выбора у него не было, поскольку никто не был готов вернуться к прежнему положению дел и любая попытка Германии остаться в Агадире выглядела бы как повод для войны с Англией.

Британский кабинет стал проявлять беспокойство, когда немцы не объяснили ни свои намерения, ни свои желания. 21 июля мистер Ллойд Джордж, сделавший себе имя во внутренней политике, предложил Грею напомнить о себе миру, включив предостережение Германии в свою речь в Мэншн-Хаус. Грей и Асквит (премьер-министр) увидели преимущество в том, чтобы лидер самых миролюбивых министров публично заявил о своей приверженности твердой политической линии, и Ллойд Джорджу было разрешено сказать, что, «если нам будет навязана ситуация, когда мир может быть сохранен только сдачей тех прочных и полезных позиций, которые Британия завоевала веками героизма и достижений, позволением не считаться с Британией как с великой державой, тогда я могу с уверенностью заявить, что такой мир будет унизительным и нетерпимым для нашей страны».

Такое любительское вмешательство определенно вызвало большой переполох. Насколько благотворными оказались его долгосрочные результаты – вопрос сложный. Оно определенно поддерживало решимость французов упорнее сопротивляться масштабным требованиям немцев и сделало их более невосприимчивыми к британскому давлению. Оно также подстегнуло народный гнев в Германии, где его сочли угрозой войны. Ведь это было первое открытое заявление британского министра, что эта страна, если потребуется, станет воевать с Францией. Четырьмя днями позже Грей сказал Черчиллю, что получил сообщение от германского посла, настолько жесткое, что флот может быть атакован в любую минуту. А флот был не в том положении, чтобы защищаться. Один дивизион находился в Ирландии, другой в Портленде, третий и четвертый распускали резервные команды в портах приписки. На кораблях почти не было угля, а угольщики стояли в Кардиффе из-за забастовки шахтеров, команды – в четырехдневном отпуске, и никаких антитор-педных мер не было принято. Германский флот находился в море уже четыре дня, и никто толком не знал, где он. Следовало принимать срочные меры.

Кризис, связанный с Агадиром, оставил после себя два твердых убеждения, ни одно из которых, в сущности, не было обоснованным. Немцы были убеждены, что британский флот и армия мобилизованы против них. Это правда, что отсутствие воды в Уилтшире, приведенное в качестве основания для прекращения маневров армии, было таким же поводом, как германские купцы в Южном Марокко. Также правда, что 20 июля генерал Уилсон обсудил с французским начальником штаба детали переброски британских экспедиционных сил во Францию. Но все это были меры предосторожности, чтобы оказать быструю помощь, если Германия нападет на Францию. Флот перемещали только для того, чтобы он мог защищаться, – ничего наступательного в этих действиях не было. Но характер всех этих действий нельзя было объяснить, не раскрыв причины, и потому Германия довольно долго оставалась в заблуждении. В любом случае, когда Меттерних в ноябре намекнул на правду, Вильгельм наотрез отказался ему верить и спросил: «Что может знать об этом гражданский?» Важнее было открытие, сделанное комитетом имперской обороны, когда 23 августа он провел свою самую важную встречу за период до 1930 года. Как выяснилось, если военный план армии предусматривал отправку во Францию шести дивизий, для флота войска были снарядом, который они могли выпустить в любой части европейской береговой линии, которая станет самым слабым местом. Разногласия ликвидировал премьер-министр, единственный человек, способный это сделать: он утвердил армейский план.