Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 71)

Бюлов дипломатично утверждал, что враждебность с Британией из-за флота была единственным облаком на чистом горизонте, который он оставил своему преемнику. На самом деле положение было намного хуже, чем то, которое в свое время унаследовал он сам. И у себя дома, и за границами собирались силы, с которыми можно было разобраться только радикальными мерами и пожертвованием большого числа священных коров. За некоторые ухудшения был ответствен лично Бюлов. Но во многом ему приходилось мириться с глубинными процессами, которые один человек остановить не мог. Правда, невозможно утверждать, что он отчетливо понимал их тяжесть или что он старался объяснить своим соотечественникам, что их может ждать впереди.

Глава 10 тени сгущаются

Будучи лейтенантом, Вильгельм со своим полком был размещен недалеко от семейного поместья Бетмана-Гольвега. Вильгельм I знал его деда, и семья считалась подходящей для визита принца.

«Я провел много счастливых часов в этой милой семье… Поскольку у меня при себе не было гражданской одежды, долговязый сын семейства дал мне куртку для стрельбы, которая висела на мне, как большая шинель, что позабавило всех присутствующих. [Бетман был на шесть дюймов выше своего хозяина.] Лояльная и глубоко религиозная атмосфера, царившая в этом доме, доставила мне бесконечное удовольствие».

Бетман-старший однажды позволил себе неслыханную откровенность и сказал: «Ваше величество находит жизнь невыносимой, если Пруссия не рукоплещет вам каждый день, Германия – каждую неделю, а Европа – раз в две недели». Бетман-младший всю жизнь служил прусским чиновником и мало что знал о мире за пределами Германии. Он был умным, интеллигентным человеком, прямым и честным, во многом напоминавшим Каприви. Он всегда тщательно подбирал слова, без намека на юмор. Он хорошо владел ситуацией и держал в узде разные департаменты – лучше, чем Бюлов, – и не сетовал, делал свое дело, даже если было очень тяжело. Когда ветвь пангерманской лиги пожаловалась, что министерство иностранных дел ставит интересы других стран выше интересов Германии, она получила не вежливое уведомление о том, что информация принята к сведению, которое послал бы Бюлов, а категорический отказ принять необоснованные обвинения. Те, кто его любил, говорили, что он обладал энергией «осторожного бюрократа», а на Холдейна он произвел впечатление «честного человека, сражающегося с неприятностями». Бетман был скорее администратором, чем лидером, слишком занятым проблемами настоящего и не вдохновленным видением будущих возможностей. Его положение было, безусловно, трудным. Во внутренней политике ему пришлось лавировать между рейхстагом, с одной стороны, и элитой, прочно закрепившейся в прусском парламенте, при дворе и в армии, – с другой. В международных делах ему и министерству внутренних дел приходилось все время соперничать с военными и моряками, имевшими прямой доступ к императору. Он не мог следовать собственным убеждениям, поскольку обладал наследственным для прусских гражданских чиновников мировоззрением, требовавшим подчинения личных взглядов желаниям короля. Благородство характера отвлекало внимание от консерватизма его мнений, а степень разницы между его взглядами и взглядами, скажем, Грея равноценна ширине пролива между Британией и континентом, на котором господствовала Пруссия.

Несмотря на первоначальные опасения Вильгельма, честность и целеустремленность Бетмана завоевали доверие кайзера, и он продержался в должности восемь непростых лет. Доверие, которым наградил его Вильгельм, было полностью заслуженным, и он выработал собственную технику общения с хозяином. Там, где Каприви подал в отставку, Гогенлоэ тянул время, а Бюлов пожимал плечами, Бетман старался предвосхитить человека, которого Кидерлен прозвал Вильгельм Внезапный. В 1910 году шли переговоры относительно большей степени самоуправления в Эльзасе-Лотарингии. Солдаты считали небезопасным давать большую свободу населению, которое в основе своей было нелояльным. Гражданские лица настаивали, что, пока к населению будут относиться как к низшим существам, оно останется нелояльным. Кайзер накануне визита в провинции объявил о намерении обсудить вопрос с местной знатью. Предвидя трудности, с которыми неминуемо придется столкнуться, Бетман написал личное письмо Веделю, и они так организовали программу, чтобы свести возможность дискуссий к минимуму. В 1911 году Вильгельм узнал от командира корпуса, что французские драгуны устраивают провокационные демонстрации возле границы, и велел Бетману заявить протест в Париже. Бетман, проявив разумную осторожность, запросил информацию у Веделя и узнал, что вся история сильно преувеличена. Эти сведения он отправил Валентини, которого попросил позаботиться, чтобы резолюция кайзера не пошла дальше формального приказа выразить протест. В другом случае Вильгельм пожелал наградить медалями полицейских, которые подавили социалистическую демонстрацию. Бетман организовал церемонию в закрытом дворе замка и предупредил полицейских, что нельзя нигде повторять слова кайзера. Подобные истории показывают, на какие ухищрения приходилось идти слугам Вильгельма, и предполагают, что после 1908 года было меньше «риторических срывов», чем раньше. Отрезвляющий опыт с «Дейли телеграф» был не единственной причиной. И необходимость предотвратить бестактность отнюдь не облегчала ношу канцлера.

С октября 1907 года министром иностранных дел был фон Шён, и новая команда спровоцировала сравнение между Германией и кораблем, на котором капитан – актер, старший помощник – профессор, а второй – альпинист. Нужно было укрепить министерство иностранных дел. Для этого неоднократно привлекался Кидерлен-Вехтер, и в июле 1910 года Бетман наконец уговорил Вильгельма сделать его государственным секретарем. Этот грубый, но очень умный шваб был в почете в своем министерстве в первые годы правления и часто представлял его в норвежских круизах, где его способность поглощать спиртное и способности рассказчика делали его приятным спутником. Но в 1895 году Вильгельм узнал о письмах, написанных во время этих путешествий. Не вполне понятно, на кого именно были направлены его оскорбительные шутки: на Высочайшего (как считали все), на Дону (как впоследствии заявил Вильгельм) или на обоих (как можно было ожидать). В любом случае автор был отправлен послом в Бухарест на тринадцать тоскливых лет. Неохотно согласившись на это назначение, Вильгельм понимал, на что идет. Но Бетман был прав, заявив, что в обозримом пространстве больше нет никого, так хорошо владеющего ситуацией. Тем не менее назначение оказалось неудачным. И дело не в том, что желтый жилет и резкий акцент Кидерлена вызывал смех у депутатов, когда он выступал в рейхстаге, или что его личная жизнь была необычайно сложной. Кронпринц, желая повторить историю с Эйленбургом, распространил слух, что Бетман сожительствует со своим управляющим, но при этом затронул только край проблемы. Один обозреватель отметил, что Кидерлен был склонен ошибочно принимать грубость за энергию, другой – что анализ его действий выявит высокий процент алкоголя. Бетман считал, что главной слабостью Кидерлена является его цинизм. Швабы традиционно совершали поступки, в которых сочетались смелость и воображение с наивностью, и Кидерлен, применив балканские методы к общению с Западной Европой, продемонстрировал больше чем традиционную германскую необдуманность в отношении реакции других народов.

Когда Бетман принял дела, чиновники министерства иностранных дел оперативно подтвердили совет Бюлова, что первой проблемой, подлежащей урегулированию, должны быть отношения с Англией. Его поддержал судовладелец Баллин, в 1910 году написавший из Лондона: «Антигерманские чувства здесь настолько сильны, что невозможно поговорить об этом даже со старыми друзьями. Люди доходят до безумия и не могут ни о чем говорить, кроме следующей войны и протекционистских тарифов на будущее».

Баллин объединился с евреем-банкиром короля Эдуарда, сэром Эрнестом Касселем, в попытке усадить обе стороны за стол переговоров, и Бетман, мало что знавший о прошлой истории, приветствовал инициативу. Заметим, что и в 1909, и в 1912 году два посредника, судя по всему, последовали дурному примеру Экардштейна и создали друг у друга впечатление, что инициатива исходила от другой стороны. Желая ничем не задеть британского мнения, Бетман даже отправил в Лондон проект своей речи в рейхстаге, но, хотя этот жест несколько разрядил атмосферу, доброй воли одного человека недостаточно, чтобы устранить трудности фундаментального характера. Бетман хотел исключить три корабля из германской кораблестроительной программы, но взамен просил англичан принять соотношение 3:4, а значит, отказаться от постройки нескольких кораблей, одобренной парламентом. Более того, он желал, чтобы морское соглашение сопровождалось политическим, а британцы хотели сначала заключить морское соглашение. В любом случае британцы видели значительно большие трудности в сближении с Германией, чем с другими державами. А немцы, понимая, что для помощи Австрии им, возможно, придется напасть на Россию или Францию, хотели получить хотя бы гарантию существующего территориального положения. Британский посол подвел итог положению, сказав, что морские предложения Германии, основанные на исполнении всей кораблестроительной программы, с единственным ничтожным шансом, что, если все будет хорошо, она может быть сокращена, не идет так далеко, как хотелось бы. В то же время политические предложения заходят даже слишком далеко, учитывая сегодняшние британские меры. Но в одном из немногих случаев, когда к кайзеру обратились за консультацией относительно этих переговоров, он ясно изложил соображения, заставляющие Германию настаивать на некоторых политических уступках: «Англия хочет получить политическое соглашение такого рода, чтобы державы, с которыми у нее есть Антанта, могли быть в него включены – иными словами, чтобы она могла немедленно информировать их о нем, чтобы уменьшить их подозрения. Здесь мы требуем взаимности. Франко-русский союз – военное соглашение с подробными положениями, нацеленными против нас (под предлогом якобы угроз агрессии). Англия, предлагая Франции военную помощь на континенте [1904–1905], присоединилась к коалиции, открыто враждебной Германии. Несмотря на это, Англия заявляет, что ее Антанта с антигерманскими силами не направлена против нас и что у нее нет враждебных намерений. Это самообман. Сам факт присоединения Англии к франко-русской группе, с точки зрения Германии, является, в сущности, недружественным актом. Оговорки в одном направлении или другом сути не меняют».