Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 61)

В июле он встретился с царем на финском острове Бьёрке. Николай не так хорошо, как всегда, был готов противостоять натиску кайзера. Революция заставила его передать значительную часть ответственности правительству России и дала Вильгельму превосходную возможность прочитать коллеге-монарху лекцию о том, как лучше обращаться с собраниями людей. Всем известно, что лучший способ наскучить – рассуждать о том, как лучше сделать что-то, что сам делаешь из рук вон плохо. Уничтожение японцами российского флота у Цусимы в мае поставило царя в безвыходное положение. Он был вынужден принять совет Вильгельма и обратиться к американцам с просьбой о посредничестве. О состоявшейся беседе Эйленбург написал следующее: «Дискуссия между двумя монархами была благожелательной, только когда речь шла о погоде». Вероятно, именно о погоде они и намеревались вести речь, потому что ни одного монарха не сопровождали министры. Вильгельм, однако, счел уместным проигнорировать совет Бюлова и сделать еще один выстрел, направленный на отделение России от Франции. Он предложил Ники, чтобы они заключили договор, обязывающий каждую сторону оказать помощь другой в Европе, если кто-то из них подвергнется нападению третьей европейской страны. Договор должен был вступить в силу, как только будет подписан мир с Японией, и его содержание будет передано Франции только после подписания. Вильгельм, едва сдерживаясь, сообщил Бюлову:

«[Царь] прочитал [текст] раз, другой, третий. В душе я молил Бога, чтобы в эти минуты он был подле нас и руководил молодым государем. В каюте стояла мертвая тишина, лишь снаружи доносился шум моря, да солнце весело освещало уютное помещение. Я взглянул в иллюминатор. Прямо передо мной стоял на якорях белоснежный „Гогенцоллерн“, и на нем утренний ветерок развевал императорский штандарт. И в этот момент, когда на его черном кресте я разобрал слова „С нами Бог“, я услышал голос царя: „Превосходно, я полностью согласен“. Сердце мое забилось так, что я даже слышал его, но тут же овладел собой и спросил с кажущейся небрежностью: „А ты согласился бы это подписать? Это было бы славное воспоминание о нашей встрече“. Он еще раз пробежал страницу глазами и проговорил: „Да. Охотно“. Я поспешно откинул колпачок чернильницы, подал ему перо, и он твердым почерком написал „Николай“. Затем он передал перо мне, я тоже подписал, а когда встал из-за стола, он обнял меня и сказал: „Благодарение Богу и благодарение тебе. Это будет иметь самые благоприятные последствия для моей и твоей страны. Ты единственный во всем мире настоящий друг России“. От радости у меня слезы навернулись на глаза, правда, в то же время пот струился по лбу и спине, а мысли мои были обращены к Фридриху Вильгельму III, королеве Луизе, дедушке и Николаю I. Все они как бы присутствовали здесь и сейчас или, по крайней мере, взирали на нас с небес и радовались. Так утро 24 июля 1905 года близ Бьёрке Божьей милостью стало поворотным пунктом в истории Европы и в то же время великим облегчением для моей дорогой отчизны, которая наконец будет спасена из пренеприятнейших русско-французских тисков.

Как такое возможно? Для меня ответ очевиден. Бог предписал это мне. Такова его воля. Несмотря на все человеческие мысли и презирая все человеческие усилия, он соединил то, что должно быть вместе. Его методы – не наши методы, и его мысли выше, чем наши. То, что Россия прошлой зимой высокомерно отвергла и попыталась путем интриг лишить нас преимуществ, сегодня она, униженная рукой всемогущего Господа нашего, с радостью приняла, как долгожданный подарок. И я воздел руки к небесам и вознес молитву Всевышнему, моля его руководить мной и вести меня, как он пожелает. Я всего лишь жалкий инструмент в его руках и сделаю все, что он мне поручит, независимо от того, как тяжело придется».

Задача, которую Провидение приберегло для Вильгельма, оказалась менее приятной. Он так явно предпочитал собственные идеи советам министров, что министр иностранных дел Рихтгофен настоял на необходимости преподать ему урок. Соответственно, Бюлов обратил внимание кайзера на пункт, ограничивающий договор Европой, и указал, что одно из главных мест, где для Германии может оказаться полезной помощь России, – это Азия. Вильгельм, однако, изменил свои взгляды на значение демонстрации на афгано-персидской границе: «Что касается давления на Индию, это любимое модное словечко в дипломатических беседах… полная иллюзия. Для большой армии невозможно предпринять вторжение в Индию без большой и длительной подготовки и расходов… У Англии достаточно времени, чтобы подготовить контрмеры. В любом случае представляется проблематичным, сможет ли армия вторжения дойти до границы в состоянии, пригодном для атаки».

Далее он заявил, что вставил слово «в Европе» намеренно, чтобы спасти Германию от обязательства помогать России на Дальнем Востоке. Однако Бюлов остался непоколебим. Вместо того чтобы принять ответственность за договор, он предложил подать в отставку. Вильгельм был потрясен: «Так поступает со мной друг, лучший и ближайший, какой только у меня есть, даже не приводя подобающего и сколь бы то ни было убедительного довода. Этим он нанес мне удар столь ужасный, что я совершенно убит. Вы говорите, что договор, содержащий слово „в Европе“, делает ситуацию настолько серьезной, что вы не можете взять на себя ответственность. Перед кем? Вы думаете, что можете взять на себя ответственность перед Богом за то, что покинули своего императора и хозяина, которому поклялись в верности и который одарил вас своим доверием и наградами? Вы готовы бросить свое отечество и, как я надеюсь, доверенного друга, в ситуации, которую считаете серьезной и напряженной? Нет, мой дорогой, вы не можете так поступить по отношению к нам обоим. Нас обоих призвал Бог. Он создал нас друг для друга, чтобы трудиться на благо нашего германского отечества.

Ваша ценность для меня и отечества больше сотни тысяч всех договоров мира. Я немедленно приму меры, чтобы убедить Николая убрать эти слова.

Р. S. Взываю к вашим дружеским чувствам, и чтобы я больше не слышал ни слова о вашем намерении уйти в отставку. Как только получите это письмо, телеграфируйте мне единственное – all right – и я буду знать, что вы остаетесь. А если от вас поступит официальное прошение об отставке, то наутро германского императора уже не будет в живых. Подумайте о моей бедной жене и детях».

Бюлов, конечно, согласился остаться. Но, кстати, не только у Вильгельма возникли проблемы с советниками. Когда подошло время вступления договора в силу, царь написал, что договор противоречит обязательствам России перед Францией, и, если Франция не готова к нему присоединиться, в него придется включить пункт, освобождающий Россию от обязательства помогать Германии против Франции. Вильгельм тщетно попытался настаивать, что договор Бьёрке будет противоречить франко-русским договоренностям, только если Франция зайдет так далеко, что прибегнет к наступательной войне, а этого, он уверен, не произойдет. Но русские остались на своей позиции, и кайзер написал Бюлову: «Поскольку Франция никогда не нападет на нас одна, а только вместе с Англией и при ее подстрекательстве, царь прикроется декларацией в случае войны между нами и Англией, по которой мы должны напасть на Францию. Он также станет на сторону этих двух держав, чтобы остаться верным своему союзнику. Коалиция уже существует de facto. Король Эдуард умело работает».

Вильгельм был предупрежден Бюловом о переговорах, которые, в конце концов, привели к англо-русской Антанте 1907 года, и ответил: «Рано или поздно они добьются успеха. Мы должны ответить этой группировке германо-японским союзом, поддержанным Америкой». А шестью месяцами позже он писал: «[Японская враждебность к Германии] скорее увеличится, чем уменьшится. Руководствуясь здоровым инстинктом растущего лидера желтой расы, она, когда грянет финальная великая битва между желтой и белой расами, распознает связи, объединяющие силы белой расы. В этой битве Япония возглавит китайское вторжение в Европу. Это также будет финальное сражение между христианством и буддизмом, культурой Запада и «полукультурой» Востока… Наш флот станет японцам дополнительным противником… Я точно знаю, что когда-нибудь нам придется вступить в бой не на жизнь, а на смерть с Японией».

Оба отношения появлялись в его последующих заметках.

Тем временем марокканский вопрос оставался нерешенным. Гольштейн все еще хотел поставить на карту будущее Германии, веря, что «французы станут думать о подходах к Германии, только когда увидят, что английской дружбы… недостаточно, чтобы получить согласие Германии на захват французами Марокко, и Германия хочет, чтобы ее любили ради нее самой». Осенью агенты Рувье снова передавали намеки о его готовности предложить компенсацию на прямых переговорах. Но Германия оставалась глухой к таким предложениям, которые к тому же скрывались от кайзера, который впоследствии заявил, что хотел сделать Алжирскую конференцию «началом соглашения между Францией и Германией». В конце года, накануне отставки, фон Шлиффен окончательно оформил свой план нападения на Францию через Бельгию и Голландию. Давление на Францию возросло после смены британского кабинета в декабре 1905 года, поскольку ожидалось, что либералы готовы обеспечить мир любой ценой. В январе 1906 года новый министр иностранных дел, сэр Эдвард Грей, с ведома премьер-министра, Асквита и Холдейна, дал поручение генералу Грирсону (бывшему военному атташе в Берлине). Он должен был (вместе с французской армией) спланировать отправку экспедиционных сил в случае нападения Германии на Францию. И сделать это в условиях полной секретности. Реформы, предложенные Холдейном, новым государственным секретарем по военным вопросам, сконцентрировались на снабжении этих сил. Секретность оказалась такова, что германская разведка узнала о них раньше, чем большая часть британского кабинета. Будь переговоры публичными, поднялся бы такой шум, что вполне мог их остановить. Грей счел необходимым предупредить французов, что британская свобода действий в условиях кризиса остается полной. Это, разумеется, было заблуждение. Было сформулировано не слишком определенное моральное обязательство, опасное, поскольку было более неточным, чем явное буквальное обязательство, которое министры даже не рассматривали. Урок этого эпизода заключался в том, что, хотя необходимость поддержания общественного мнения соответствующим основным вопросам внешней политики могла подвергнуть опасности демократические принципы, ситуация в перспективе может только осложниться, если правители знают лучше, чем те, кем они правят, и стараются избежать проблем неизбежными компромиссами.