Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 57)

Глава 9

Кошмар становится реальностью

«Когда я связался с кайзером, его величество ответил мне так, что я был вынужден спросить, желает ли он, чтобы я передал его слова правительству его величества. „Нет, – ответил его величество. – Вы определенно знаете меня достаточно хорошо, чтобы перевести мои слова на дипломатический язык“. Я сказал, что в таком случае передам, что император принял сообщение с удовлетворением. „Да, – подтвердил его величество, – вы можете сказать, что с большим интересом и глубоким удовлетворением“. Даже люди, отлично знавшие кайзера, едва ли смогли бы найти именно такой смысл в его первоначальном замечании: „У олухов наступило временное просветление“».

Итак, в январе 1902 года кайзер получил грозное предупреждение: Британия покончила с изоляцией, создав союз с Японией. Для нее выбор партнера не мог не шокировать того, кто имел вполне определенные взгляды на «желтую угрозу». Вильгельм знал, насколько желательно, чтобы силы России были скованы на Дальнем Востоке. В периоды, когда нервозность подавляла его самоуверенность, кайзер не слишком верил в военные возможности России и считал, что любое укрепление ее врагов может являться угрозой. В этом случае действия британцев оказались первым шагом в процессе, который трансформирует европейскую ситуацию не в пользу Германии. Но только не об этом в первую очередь думал Вильгельм. Британия, вместо того чтобы взять в союзники члена Двойственного союза, выбрала врага этого союза. Шансы столкновения между Германией и Россией вроде бы возросли; ее способность достигнуть соглашения с Францией снизилась. Германский горизонт все еще казался свободным от туч.

Тем временем жизнь оставалась полной мелких раздражителей, и далеко не все создавал сам Вильгельм. Принц Уэльский (позже король Георг V) собирался прибыть в январе в Берлин с миссией доброй воли. Но негодование, вызванное в Британии ответом Бюлова Чемберлену (см. главу 8), было так велико, что король пожелал заявить официальный протест. Солсбери считал, что более достойно и эффективно было бы отменить визит принца, и Эдуард, соответственно, написал, что «лучше бы ему не ездить туда, где он может подвергнуться оскорблениям, или народ отнесется к нему так, что сам кайзер пожалеет». Вильгельм, нисколько не смутившись, сделал вид, что не получал этого письма. Король еще раз подумал, и, в конце концов, принц отправился в Берлин. Визит, судя по всем рассказам, был успешным. Принц, человек моложе кайзера, был избавлен от комплексов отца и убеждения матери, что для него «стать настоящим, живым, грязным немецким солдатом в Pickelhaube[44] и синем мундире – скорее несчастье, чем вина». И тогда, и позже принц и его супруга смогли установить вполне разумные отношения со своими германскими кузенами. «Георг уехал… благополучно, – писал Вильгельм, – и нам всем было жаль расставаться с таким умным и веселым гостем. Думаю, он здесь хорошо развлекся». Спустя несколько лет он описывал принца президенту Рузвельту, называя его «очень умным мальчиком и англичанином до мозга костей, который ненавидит всех иностранцев. Но я ничего не имею против, потому что его ненависть к немцам не больше, чем ко всем остальным».

Следующую щекотливую ситуацию создал визит бурских генералов. Они прибыли в Британию в надежде изменить условия мира, а в июле 1902 года отправились на континент, где их приняли с восторгом. Поскольку они получили аудиенцию у короля в Лондоне, Бюлов решил, что Вильгельм тоже должен их принять, на что тот согласился, если при встрече будет присутствовать английский посол. Но буры изменили мнение британцев бестактной речью, и те явно намекнули, что их прием нежелателен. На самом деле, поскольку они были британскими подданными (хотя и без своей воли), их можно было принимать, только если об этом попросит английский посол, чего тот не собирался делать. Они покинули Берлин, не получив аудиенции, и кайзер подвергся жесткой критике за недолжное уважение к чувствам британцев.

Отложенная коронация Эдуарда тоже стала проблемой. Сам он желал, чтобы на торжестве Германию представлял кронпринц, но Дона запротестовала, поскольку слышала много слухов о прошлом визите ее сына в Лондон. Говорили о «неподобающей возне в темных коридорах», какой-то американской девушке, перешедшей границы. Вильгельм послал взамен своего брата Генриха, который, вместо того чтобы высадиться в Ширнессе, возмутил адмиралтейство, прибыв в Спитхед и нарушив подготовку к военному параду. Более того, Вильгельм позабыл, что европейский этикет давал старшим сыновьям суверенов право первенства в сравнении со всеми другими членами королевской семьи. Поэтому Генриха вытеснили с переднего плана, и это сразу было воспринято как неуважение к Германии.

К этому времени Вильгельм уже совершал круиз по Норвегии и Балтийскому морю. Он встретился с царем в Ревеле и на следующий день подписал благодарственную телеграмму «от адмирала Атлантики адмиралу Тихого океана». По пути домой он прочитал, что баварский парламент в момент скаредности отказался голосовать за фонд для пополнения государственных картинных галерей. Подобное мелкое филистерство всегда приводило его в ярость. Высадившись в Свинемюнде, он поддался порыву того, что позднее назвали порывом «студенческой горячности» (Studentenhaften Plötzlichkeiten), отправив принцу-регенту телеграмму. В ней он выразил искреннюю симпатию и предложил выделить деньги лично. Чувства регента к Вильгельму были таковы, что годом или двумя позже он настоял, чтобы Дона сопровождала супруга во время визита, чтобы он мог обратить все свое внимание на нее, что он и сделал, избавив себя от сорокавосьмичасового обмена любезностями лично с кайзером. Ни он сам, ни его народ не отнесся благожелательно к идее получения помощи от короля Пруссии, и критику разделили почти поровну между человеком, ее предложившим, и парламентским большинством, жадность которого предоставила кайзеру такую возможность. Как это часто бывало, Вильгельм испортил благое намерение бестактным осуществлением. Когда ушла телеграмма, канцлера рядом не было, а дежурный дипломат фон Чиршки предпочел ничего не заметить. «Когда ты в немилости у кайзера, никакой канцлер не поможет». (Сам он пребывал в милости – в большой милости – у кайзера, и в январе 1906 года, когда пост министра внутренних дел освободился, Вильгельм, несмотря на возражения Бюлова, назначил на него фон Чиршки.)

В ноябре 1902 года британцы предложили германскому правительству совместные действия, чтобы прекратить вмешательство венесуэльцев в их судоходство. Немцы не только согласились, но и убедили британцев устроить совместную блокаду. Тогда на сцену вышел президент Рузвельт и потребовал, чтобы обе нации обратились к третейскому суду. Король и его министры были склонны согласиться, на что кайзер заметил: «Его безмятежное высочество робеет. Бабушка никогда бы так не разговаривала». Только Рузвельт сообщил германскому послу, что, если Германия не станет вести себя так же, как Британия, на место будет отправлена американская эскадра, чтобы не допустить возможного захвата венесуэльской территории. Посол ответил, что его хозяин публично отказался от третейского суда и едва ли передумает. Тогда Рузвельт предложил ему не спорить, а просто передать информацию. Неделей позже посол снова был вызван, но ни словом не упомянул о проблеме. На прямой вопрос он ответил, что не имеет инструкций из Берлина. Тогда Рузвельт объявил, что американская эскадра отправится днем раньше. На протесты посла он заметил, что никакие договоренности не были изложены на бумаге. Если Германия согласится на третейский суд, он будет приветствовать это решение и считать его германской инициативой. Если Германия продолжит отказываться, флот выйдет в море. За двенадцать часов до истечения установленного срока немцы покорились. Любопытно, что эпизод почти не оставил враждебности в отношениях между Германией и Америкой, но существенно добавил ее в отношениях с Британией. Тремя годами позже Вильгельм писал Рузвельту в стиле, который мог бы использовать влюбленный пятиклассник горничной, а Киплинг говорил о «тайной клятве… открытому врагу».

В мае 1903 года кайзер, сообщив дяде, что недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы принять его в Берлине, отправился с государственным визитом в Рим. В его свите было восемьдесят человек и двенадцать лошадей. Не удовлетворившись возложением традиционных венков на гробницы королей, он выдернул розы из венков и раздал их членам комитета по встрече. На форуме он подарил главному землекопу веточку, как знак того, что он достоин своих лавров. Он с большой помпой отправился с визитом к папе: в кортеже было двенадцать карет, которые сопровождали верховые в государственных одеждах и четыре его личных телохранителя. Следует отметить, что эффект на непочтительных горожан был произведен не такой, как ожидалось. Примерно в это же время его дядя прибыл с визитом в Париж к президенту Лубе. Еще в 1901 году французы предложили обсудить будущее Марокко, однако реакция британцев оказалась замедленной. 22 февраля 1902 года Экардштейн видел Чемберлена и Поля Камбона, идущих вместе в биллиардную Мальборо-Хаус, где они оживленно разговаривали в течение двадцати восьми минут. Расслышать удалось только слова «Марокко» и «Египет». Его сообщение в Берлин обеспокоило Бюлова, и тот обратился к мнению послов, которые подтвердили мнение, что менее вероятным, чем англо-французское соглашение, является разве что англо-русское. Нельзя сказать, что мнение было необоснованным, поскольку переговоры двигались очень медленно. Король считал своим долгом «держать такую возможность перед глазами министров», стараться ослабить личным тактом предрассудки, отдалявшие два народа, – тем самым создавая атмосферу, в которой переговорщики могли чувствовать себя свободнее. Контраст с поведением его племянника в 1898–1901 годах едва ли мог быть очевиднее. Но до соглашения было еще далеко. Следовало урегулировать такие деликатные вопросы, как может ли лобстер считаться рыбой, и Бюлов заверил своих коллег, что «перед лицом этих мелких местных трудностей мы не можем быть достаточно хладнокровными». (Wir können die Dinge meo voto gar nicht pomading genug nehmen.)