Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 55)

Постоянный акцент на необходимость для Англии, Франции и Германии держаться вместе против Америки и России, несомненно, должен был убедить британцев, что для нее нет другого более подходящего союзника, чем Германия. Но, возбудившись от собственных новых идей, Вильгельм поразил французского посла в Лондоне Поля Камбона замечанием, что хочет видеть Францию сильной, чтобы на ее помощь можно было положиться в случае трудностей. Более того, он сказал Жюлю Камбону, французскому послу в Берлине, что борьба Европы, представленной Германией, Францией и Британией, против Азии, представленной Россией, Японией и США, неминуема. В то же время он сказал графу Меттерниху, сопровождавшему его в Лондоне, что не может бесконечно выбирать между Россией и Британией, потому что рискует оказаться между двумя стульями. Изменив эту концепцию, он заявил Лансдауну, что традиционная британская политика поддержания баланса сил в Европе «взорвана». «Это я – баланс сил в Европе, поскольку германская конституция оставляет решения, касающиеся внешней политики, мне. В результате нет оснований беспокоиться, если в Германии вдруг появятся пробурские симпатии. Все равно политику делаю я». Подобная мания величия не была новой. Ее повторение именно в этот момент, возможно, было способом кайзера передать британцам, что не стоит рассматривать антибританские чувства в Германии как препятствие к союзу, поскольку оно не имеет практического значения.

В течение следующих недель русские планы на Маньчжурию вызвали переполох, и Британии понадобилась помощь Германии, чтобы им противостоять на базе соглашения 1900 года. Но еще во время его подписания Гацфельдт написал, что «если [англичане] хотят от нас большего, особенно если, по их мнению, мы должны навлечь на себя враждебность русских, они должны дать нам намного больше взамен». А Бюлов теперь отрицал, что оно применимо к Маньчжурии. В конце концов, Россию принудили к сдержанности угрозы Японии, а Вильгельм назвал британских министров «полными олухами» за то, что они упустили блестящую возможность урегулировать счеты с Россией. Эти слова дошли до короля Эдуарда, который не счел их смешными. «Интересно, что скажет кайзер, если я назову его министров подобными прозвищами?»

В ходе обсуждений по Маньчжурии Экардштейн сказал Лансдауну, что в случае русско-японской войны англо-германский оборонительный союз поможет ее локализовать. Поскольку любая ссылка на союз шла вразрез с его инструкциями, он представил эту инициативу как исходящую от другой стороны. Гацфельд получил указание отвечать, что любой договор должен заключаться с Тройственным союзом в целом. После этого началось рассмотрение возможности заключения оборонительного союза между Тройственным союзом и Британской империей, возможно, с участием Японии. Договор следовало обнародовать, и он вступит в силу, как только одна из подписавших его сторон подвергнется нападению двух или более стран. После перерыва, вызванного болезнью Солсбери, вопрос был снова поднят, опять-таки по предложению Экардштейна, между Лансдауном и Гацфельдом, причем каждый из них старался заставить второго дать письменные предложения. Вскоре после этого Гацфельд заболел и вернулся в Германию.

В августе умерла вдовствующая императрица, и король Эдуард прибыл в Германию на ее похороны. Во время его визита к кайзеру был поднят вопрос о союзе, и Вильгельм, от которого, по-видимому, скрыли недавние переговоры, выразил недовольство отсутствием прогресса после его визита весной. Он предупредил короля, что приемлемым может стать только официальный договор с Тройственным союзом[41]. Этого, однако, не последовало, поскольку Бюлов и германское министерство иностранных дел дали указание не проявлять инициативу с германской стороны. Вопрос, однако, обсуждался некоторое время британскими министрами, и перед самым Рождеством Лансдаун, не желавший показаться невежливым из-за того, что не дал ответ на то, что считал германским предложением, сказал Меттерниху (ставшему преемником Гацфельда), что правительство ее величества не считает благоприятным время для принятия предложения Германии в том виде, в каком оно существует. Однако предполагается, что две страны могут прийти к соглашению о проведении совместной политики по конкретному вопросу или в конкретной части света. Меттерних без колебаний ответил, что ни одно подобное предложение не будет благосклонно встречено германским правительством. Все или ничего. Король почувствовал некоторую тревогу и в рождественском письме Вильгельму выразил надежду, что две страны могут работать вместе на благо мира. Вильгельм ответил: «Я с радостью отвечаю взаимностью на все сказанное об отношениях наших двух стран и наших личных отношениях. Мы одной крови, одной веры и принадлежим к великой тевтонской расе, которой небеса доверили мировую культуру – в отличие от восточных рас. Нет другой расы, которой Бог доверил бы доносить свою волю до мира, кроме нашей. Я считаю, это достаточное основание для поддержания мира и укрепления взаимного признания и доверия во всем, что сближает нас, и отказа от всего, что может разделить нас. Пресса ужасна у обеих сторон, но здесь ей нечего сказать, потому что я единственный судья и хозяин. Германская внешняя политика, правительство и вся страна должны следовать за мной, даже если я столкнусь с музыкой [sic!]».

После этого имело место еще два важных момента. В начале января Гольштейн послал письмо, желая описать переговоры своему старому другу Чиролу, иностранному редактору «Таймс». Раскрывать журналисту, не имея соответствующей санкции, суть переговоров, бывших и секретными, и неудачными, – по меньшей мере странно. Если учесть, что речь идет о корреспонденте антигерманской газеты, человеке, которого Бюлов считал в высшей степени опасным, потому что тот знал слишком много о Германии, – еще более странно. Более того, описание переговоров было так далеко от истины, что намерения автора являлись явно вредоносными, хотя, какой именно вред был задуман, остается неясным. Гольштейн желал заставить Чирола поверить, что только в одном случае годом раньше поднимался вопрос о союзе, и это было в мае, когда «бедный Гацфельд, находившийся в чрезвычайно нервном состоянии из-за тяжелой болезни, судя по всему, призвал лорда Лансдауна немедленно договориться с Германией». Для Лансдауна возвращение к обсуждению этого вопроса с Меттернихом было превышением требований долга. «Британское правительство воспользовалось нервным состоянием тяжело больного человека – хотя он был сразу дезавуирован, – чтобы дать нам отставку во всех формах». Далее последовал намек, что лорд Солсбери, вероятнее всего, решил отсидеться в стороне и дождаться большой континентальной войны, которая, по его мнению, вскоре начнется и которая, возможно, уже началась бы, не будь все заинтересованные стороны уверены, что лорд Солсбери ее ждет». Чирол, естественно, проверил факты у британских властей, и единственным человеком, которому могло навредить это письмо, оказался его автор. Знание Гольштейном мира было таким же хорошим, как его знакомство с английским сленгом.

В октябре 1901 года Чемберлен, защищая поведение британских войск в Южной Африке, сравнивая его с поведением других армий, сделал не вполне уместную ссылку на войну 1870 года, чем вызвал большое негодование в Германии. Последовали многословные объяснения и заверения, что никто не намеревался оскорбить немцев. Бюлов дал слово чести Чиролу, что больше никогда не разрешит враждебные нападки на Британию, которыми нередко грешит германская пресса. Несмотря на все это, как и многие другие факторы, Бюлов не смог не воспользоваться шансом и в январе заявил в рейхстаге – сразу после окончания переговоров, – что критиковать армию Германии – все равно что грызть гранит. Эта фраза, позаимствованная у Фридриха Великого, настолько понравилась немцам, что они стали применять ее к любым нежеланным предложениям британцев. В Британии, однако, эти слова приняли как знак того, что германские министры разделяют мнение народа. Чемберлен чувствовал, что на все его предложения дружбы ответ, мягко говоря, не такой, как хотелось бы. «Я устал от такого обращения, – сказал он Экардштейну. – Больше не может быть вопроса о связи Англии с Германией». Отношения с Германией стали той областью, в которой вмешательство Чемберлена оказалось неудачным.

Итак, переговоры – если, конечно, этот процесс можно так назвать – завершились. Тремя годами раньше, несмотря на такие провокации, как телеграмма Крюгеру, Британия оставалась свободной от обязательств. Она в целом была ближе к Тройственному союзу, чем к Двойственному. Теперь на британской стороне не осталось ни одного политика, желающего продолжать попытки сделать связи теснее. 20 ноября 1901 года газета «Таймс» писала о «ежедневном проявлении ненависти немцев, которая сначала вызывала удивление, а потому глубоко запала в души британцев». То же самое можно сказать о немецких министрах. Когда ни один ответственный чиновник не был готов выступать за дружбу, взаимная враждебность получила полную свободу действий, и любое действие любой стороны, которое потенциально могло расцениваться как подозрительное, действительно вызывало подозрения. Хотя две страны еще не вполне осознали это, они шли встречными курсами, грозившими катастрофой. Лежавший в основе конфликт воли и желаний постепенно становился все более очевидным, и ни одна сторона не была готова пойти на компромисс, что является непременной предпосылкой сотрудничества. Пусть инициатива была скорее германской, чем британской, и многие немцы ее с восторгом приветствовали, следует помнить, что Британия была развитой, имевшей прочное положение страной, а Германия – развивающейся страной. Суждение насчет того, насколько может быть оправдана каждая сторона, должно меняться в зависимости от исходных предпосылок, на которых оно основано, а значит, зависеть меньше от исторических и политических взглядов, а больше от моральных принципов и обстоятельств, при которых сила может открыто становиться арбитром. Это сложные проблемы. Только не следует переворачивать страницу, не подумав, каковы могли быть последствия для человечества, если бы было проявлено чуть больше проницательности, дальновидности, широты кругозора и благородства. В конце бесед 1898 года Чемберлен процитировал Гацфельду пословицу о le bonheur qui passe[42]. Только намек не был понят, возможности остались неисследованными, главное звено в цепи причинно-следственных связей выковано, и несчастье постигло множество людей по всему миру.