Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 52)
Он жаловался, что на него навалилось слишком многое и эту ношу нередко бывает очень тяжело нести. Но он доверяет доброму и сострадательному сердцу королевы и верит, что она не будет слишком сурова к ошибкам своего «немного странного и импульсивного коллеги». Он обрушился с гневной тирадой на полковника Грирсона, британского военного атташе, заявив, что годами являлся единственным истинным другом Британии в Европе. Он делал все возможное, чтобы помочь успешному проведению ее политики, но в ответ не получил ничего, кроме черной неблагодарности. Лорд Солсбери согласился с королевой в том, что «Вильгельм вроде бы желает быть с нами в хороших отношениях, но не хочет, чтобы мы были в хороших отношениях с другими странами, особенно с Россией, которую всегда пытается настроить против нас». Зная своего внука, королева сочла необходимым принять меры предосторожности и написала письмо царю: «Вильгельм при любой возможности внушает сэру Ф. Ласселесу, что Россия делает все возможное для работы против нас… Думаю, не стоит говорить, что я не верю ни одному его слову… Но боюсь, Вильгельм пойдет дальше и станет наговаривать на нас вам. Если так, прошу вас, скажите мне об этом честно и открыто. Очень важно, чтобы мы понимали друг друга и чтобы подобные нечестные вредные действия были остановлены».
Солсбери однажды жаловался, что германские дипломаты призвали его вести переговоры «с часами в руке», но он не отреагировал на давление. Эта демонстрация аристократического безразличия была скорее обоснованной, чем мудрой, потому что впечатление, что его не слушают, доводило нетерпеливого и импульсивного Вильгельма до безумия. На самом деле Солсбери к этому времени играл для кайзера и Гольштейна роль злодея, которую для Бисмарка играл Гладстон. Вильгельм называл его в беседе с Грирсоном «мой постоянный враг» и в мае 1899 года написал королеве: «Лорд Солсбери интересуется нами не более, чем Португалией, Чили или Патагонией, и из этого впечатления родилось чувство, что Германию его правительство презирает. [Он обращался с Германией из-за Самоа] так, как не должны обращаться друг с другом представители великих держав, согласно европейским рыцарским правилам. Могу заверить, что нет человека более глубоко расстроенного и несчастного, чем я! И все из-за глупого острова, который является не более чем жалкой булавкой для Англии в сравнении с тысячами квадратных миль, которые она аннексирует направо и налево каждый год, не встречая сопротивления».
Ответ Солсбери, довольно эффектный, также иллюстрирует отношение, вызвавшее взрыв. «Единственное предложение, которое он [кайзер] сделал осенью прошлого года, – разделить Самоа между тремя державами. Оно не осталось без ответа. Мы ответили сразу, что предложение неосуществимо, потому что есть только два острова в группе, о которых стоит говорить, и их невозможно разделить между тремя державами»[37]. Королева сообщила Вильгельму, что крайне удивлена: «Тон, которым ты пишешь о лорде Солсбери, я могу приписать только временному раздражению… Сомневаюсь, что когда-нибудь один суверен писал в таком тоне другому, тем более если один из суверенов – твоя бабушка и речь идет о ее премьер-министре. Я никогда не позволяла себе ничего подобного, и никогда не критиковала князя Бисмарка и не жаловалась на него, хотя точно знала, что он враг Англии».
Чтобы успокоить Вильгельма, он был приглашен в Каус – впервые после телеграммы Крюгеру. Но он все еще был обижен из-за того, что его план празднования дня рождения бабушки был отвергнут, и ответил, что германское мнение о Британии исключает приятное путешествие. Тем не менее он отправил в Каус свою яхту «Метеор», которая выиграла регату. Об этом тем же вечером его дядя упомянул в своей речи. На следующее утро в Королевскую яхтенную эскадру поступила телеграмма: «Ваши гандикапы ужасны». Принц сказал Экардштейну, что Вильгельм временами приводит его в отчаяние. «Я изо всех сил стараюсь реабилитировать его после всех этих инцидентов, а первое, что он делает, – бросает в нас грязь».
В качестве еще одного проявления мягкости Вильгельм был приглашен осенью с государственным визитом. Только он продолжал набивать себе цену и дал понять, что сначала желает активизировать переговоры относительно Самоа. У британского правительства было много более серьезных забот: в октябре 1899 года начались бои в Южной Африке, и потому министры согласились на сделку, по которой британцы отказались от интересов на островах взамен на получение простой компенсации в другом месте (немцы сначала намеревались решить проблему иначе, но были остановлены Тирпицем). Бюлов, завоевавший высокую оценку за результат, предсказал, что через пятнадцать лет Самоа станет прекраснейшим бриллиантом в германской колониальной короне. На самом деле из шестидесяти пяти кораблей, зашедших туда тринадцатью годами позже, пятьдесят три были британскими. Самоа – не единственное германское приобретение на Тихом океане, поскольку в качестве побочного продукта войны, в которой, к немалому удивлению Вильгельма, американцы разбили испанцев, Германия приобрела за 4 миллиона долларов Каролинские острова. На одной стадии переговоров Бюлов пожелал ускорить их, отправив канонерку, но Вильгельм отказался, заявив, что «это задача дипломатии – избегать трудностей и непонимания с Соединенными Штатами до тех пор, пока это совместимо с достоинством империи». Он уже в 1897 году отверг предложение президента Доминиканской республики, сказав, что не станет вступать в противоречие с США. Жаль, что он не мог с таким же настроем подходить к переговорам с Британией.
Визит в Британию оказался сравнительно успешным, несмотря на то что в самом разгаре была бурская война и германская общественность не делала секрета из своих симпатий. Дона, прибывшая вместе с мужем, была в этом, как и во многих других вещах, настоящей немкой: «Англичане должны понять, что бедные буры имеют право жить на своей земле и иметь свою собственность. Иначе, боюсь, нам придется снова разойтись с англичанами. А кайзер в последнее время весьма благосклонно о них отзывался».
На самом деле ссора произошла вскоре после телеграммы Крюгеру между германским динамитным трестом на Рэнде и германскими банкирами. Банкиры были убеждены: в их интересах, чтобы англичане «приняли дела» у буров. Результатом стало заметное снижение официальной симпатии и помощи бурам от Германии, в то время как германские газеты с деловыми контактами во время войны были англофильскими. Пангерманцы и аграрии оставались преданными бурам и всеми силами критиковали не только британцев, но и кайзера вместе с его правительством за отсутствие симпатии.
Виндзорский корабль по какой-то причине оттолкнули от берега. На банкете в Сент-Джордж-Холл «все столовые приборы и посуда были из золота, канделябры и украшения тоже из золота, а три огромных бархатных занавеса сплошь покрыты пластинками и всеми мыслимыми золотыми украшениями. На самом деле это было все, чем владела королева, – около 3 миллионов фунтов».
Вильгельм впечатлил Чемберлена своей многогранностью и способностью мгновенно переключаться с больших вещей на малые. «Он также обозначал свои взгляды с большой энергией и на самые разнообразные темы». Бальфур был впечатлен намного меньше. Кайзер и Бюлов вели переговоры с Бальфуром, Чемберленом и Лансдауном по вопросу, который уже обсуждался годом раньше, и не пришли к свежему решению. По взаимному согласию основную часть вины за плохие отношения в прошлом возложили – очень удобно! – на покойного Бисмарка. А Бюлов, у которого была репутация человека, не расположенного к Англии, написал Гогенлоэ, что в Британии антигерманских чувств меньше, чем в Германии антибританских: «Потому эти англичане, которые знают остроту и глубину германской нелюбви к Британии, для нас наиболее опасны. Если британский народ ясно поймет антибританские чувства, которые доминируют в Германии сейчас, произойдет перелом в их концепции отношений между Британией и Германией».
Антибританские чувства проявились особенно отчетливо, когда Чемберлен, действуя по подсказке Бюлова, произнес речь, в которой не только подчеркнул нужду Британии в союзниках, но и выделил Германию как первую кандидатуру на эту «должность». Примерно в то же время поступили сообщения о «Черной неделе» Британии в Южной Африке, и многие жители континента пришли к выводу, что Британия разбита. Бюлов, пообещавший всячески приветствовать речь Чемберлена, на самом деле ответил надменной речью о том, что «дни политического и экономического унижения Германии» прошли, и англичанин был глубоко разочарован.
Вильгельм вел себя на удивление сдержанно во время южноафриканской войны и в меньшей степени воспользовался преимуществами британских затруднений, чем можно было ожидать. Если он приписал это себе в заслугу, то одновременно навлек на себя непопулярность дома. К примеру, его много критиковали за то, что он не принял президента Крюгера, когда тот осенью 1900 года прибыл в Европу, чтобы заручиться помощью, и за последующее вручение лорду Робертсу ордена Черного орла. Критики Вильгельма были бы еще громогласнее, знай они, что страсть кайзера решать чужие дела привела его к отправке дяде ряда документов, которые он называл Gedankensplitter[38]. На самом деле это были копии оценок германского Генерального штаба, украшенные личными наблюдениями со стороны Вильгельма, и предложение, что было бы разумно заключить компромиссный мир. В тот момент они не принесли никакой пользы и только рассердили принца Уэльского, которому особенно не понравились некоторые спортивные метафоры.