Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 36)

Когда другие этого не делали, ему приходилось хвалить себя самому. «По пути обратно его величество снова повторял мне, что было. Как обычно, он придавал слишком большое значение тому, что едва ли имело какое-то значение вообще!» Как актриса, выходящая на поклон, он неизменно повторял, что оказанный ему прием был самым чудесным в его жизни. Несомненно, отчасти именно хвастовство поддерживало его дух.

Учитывая многочисленность случаев, когда импульсивность и неспособность к сочувствию приводили его к ошибкам, необходимость постоянно поддерживать его моральный дух делала кайзера тяжелым в общении человеком. Как его можно было удержать на правильном пути, если любая критика приводила к нервному срыву? Более того, его часто называли сверхчувствительным к критике и склонным срывать свой гнев на персоне, позволившей себе его критиковать. Кайзер, никогда не старавшийся понять точку зрения другого человека, делал исключение для тех, кто критиковал его, без внимания к его мнению, причем таким образом, что мог уронить свое достоинство на публике. Когда Вальдерзее вел «разбор полетов» на маневрах таким образом, что привлек всеобщее внимание к ошибкам кайзера, это оказалось последней каплей, окончательно испортившей отношения с кайзером, и он был заменен на посту начальника Генерального штаба Шлиффеном. Гинденбург раньше времени ушел в отставку в 1911 году из-за аналогичной бестактности. Однако многое зависело от того, как именно выражалась критика. Кайзер все принимал на свой счет, и только личные аргументы имели для него значение. Его особо оскорбляла критика из третьих рук, особенно изложенная на бумаге. Это объясняет его бурную реакцию на нападки в прессе, особенно в английской прессе. Но есть множество примеров, о которых лучше всех знали королева Виктория и Эйленбург, показывающих, что, если критика выражалась с симпатией и уважительно, с глазу на глаз, Вильгельм был готов ее выслушать и принять. «Я буду доволен, – однажды сказал он, – если люди постараются понять, что я хочу сделать, и поддержат меня». На самом деле он высоко ценил людей, которые были достаточно уверенными, чтобы высказать свое мнение, а не говорили одни только пустые вежливые фразы. Принцесса Шлезвиг-Гольштейна Феодора была большой любимицей кайзера, несмотря на то что практически по всем вопросам их мнения не совпадали. Граф Рейшах говорил, что оппозиция должна быть разумной и выраженной в нужной форме. Тирпиц сказал, что лучше всего беседовать с Вильгельмом тет-а-тет, поскольку присутствие третьих лиц отвлекает его внимание и он начинает играть на публику. Одно из достоинств Эйленбурга заключалось в том, что, соблюдая эти принципы, он мог менять взгляды и планы. Он однажды предположил, что частые успехи Вильгельма на маневрах заранее подготовлены. Кайзер заявил, что это большое оскорбление для его генералов, которые просто считают его одним из них. Тогда Эйленбург сказал, что будет рад увидеть когда-нибудь его величество побежденным. Фон Мольтке, став начальником штаба в 1906 году, осмелился критиковать предварительную подготовку маневров. Вильгельм сразу принял его точку зрения и согласился на перемены. Еврей-судовладелец Баллин был еще одним критиком, который мог рассчитывать, что кайзер его услышит.

Такое положение существенно увеличивало ответственность окружения кайзера, ответственность, которая становилась еще весомее, поскольку, хотя на Вильгельма было в принципе легко повлиять, он редко позволял, чтобы на него влиял один и тот же человек более или менее длительное время. Нельзя сказать, что обязанность исполнялась хорошо. Конечно, были исключения – например, Луканус и Валенти, друг за другом возглавлявшие гражданский кабинет. Их контакты с министрами и депутатами давали им чувство реальности. Но большинство, однако, горько жалуясь на непредсказуемость хозяина, поощряло его худшие черты. Виноват в первую очередь реакционный характер взглядов, распространенных при дворе, и отношение раболепного низкопоклонства, которому было позволено преобладать. То, что, в общем, точка зрения двора являлась более реакционной, чем позиция рейхстага, едва ли удивительно. Но она была также более реакционной, чем у большинства министров, просто потому, что необходимость набрать большинство в рейхстаге опускала министров с небес на землю, в то время как придворные оставались в небесах. Фон Плессен, главный адъютант на протяжении всего времени правления кайзера, настаивал, что армия должна быть изолирована от гражданской жизни. Эйленбург утверждал, что этот человек говорил только об артиллерийском огне. Пример крайности – адмирал фон Зенден-Бибран, глава военно-морского кабинета в 1890–1911 годах, bete noire[17] короля Эдуарда и Эйленбурга. Фон Зенден был обязан своим положением умению облекать военно-морские желания кайзера в практическую форму. Говорят, он приписал «превосходно проводимой внешней политике» задачу приобретение острова в Мексиканском заливе, не ухудшая отношения с Америкой. В 1896 году он открыто заявил, что германский флот должен быть готов к войне с Англией. Его идеалом было сильное правительство, которое может управлять без рейхстага. Он много раз повторял в берлинских клубах, что рейхстаг должен выделить 300 миллионов марок на постройку и не распускаться, пока этого не сделает. Возможно, Вильгельм не принимал все замечания фон Зендена всерьез. Тем не менее сам факт, что его окружали такие люди, подталкивал его делать то, чему они аплодировали.

Когда, в порядке огромной милости, в 1915 году была дана аудиенция Эрцбергеру (который, как лидер центра в то время, являлся ключевой политической фигурой), фон Зенден сказал ему заранее: «Уверен, вы сообщите его величеству только хорошие новости». Австрийский министр иностранных дел Чернин посетил императорский двор во время войны и с удивлением обнаружил, что там принято целовать руку кайзеру после завершения аудиенции. Ничего подобного, несмотря на известную приверженность Габсбургского двора придворным церемониалам, не могло иметь место с Францем Иосифом. Говорят, что начало этой практике положил генерал фон Макензен в 1904 году. Человек, назначенный германским послом в Китае в 1897 году, сказал Тирпицу, что посоветовал его величеству аннексировать базу в Амое. На вопрос Тирпица, как он мог говорить о месте, в котором никогда не был, тот ответил, что не мог оставить его величество без позитивного ответа. Когда Вильгельм между прочим сообщил, что намерен посетить остров на Гамбурском озере и съесть там ланч, отцы города не стали напоминать императору, что их гостевой дом расположен на полуострове, а вместо этого построили полностью новый павильон, окружив его клумбами, на искусственном острове в центре озера. Вильгельму было достаточно сказать Бюлову, что одних только его светлых штанов достаточно, чтобы не оправдался даже самый лучший прогноз погоды, и исполнительный канцлер побежал переодеваться. Во время визитов в Донауэшинген принц Фюрстенберг создал «телеграфную службу шуток», чтобы обеспечить хорошее настроение его величества за завтраком (примерно так же маркиз де Соверол обходил лондонские клубы в поисках историй, прежде чем отправиться в Сандрингем). Неудивительно, что один из чиновников Вильгельма в 1912 году написал: «Мы осознаем, что должны приспосабливаться к многочисленным идиосинкразиям его величества, от которых мы бы с радостью увидели нашего правителя избавленным. Однако ответственность за их существование лежит не только на нем, но и на малодушии его окружения, которое не сумело избавить его от дурных привычек, пока он был еще юн».

Вместо хождения в Каноссу Германия совершила хождение в Византию.

Нельзя сказать, что Вильгельм свободно общался со своими подданными. Круг лиц, допущенных ко двору, был чрезвычайно узок. Большинство министров допускались к монарху раз в год, по случаю, что представляется довольно странным, Кильской регаты. Как правило, они должны были подавать свои проекты или петиции через гражданский кабинет. Министр иностранных дел, военный и военно-морской министры время от времени видели кайзера лично. Канцлер обычно (хотя никоим образом не обязательно) имел аудиенцию раз в неделю (Бюлов, например, когда был в милости, виделся с ним почти ежедневно). Главы армейского и военно-морского штабов также допускались к монарху еженедельно, с завидной регулярностью. Глава военного кабинета обычно имел три аудиенции в неделю, главы военно-морского и гражданского кабинетов – две. Эти три кабинета являлись обычными каналами для доступа к кайзеру по вопросам политики и управления. Если кто-то другой получал аудиенцию, глава соответствующего кабинета имел право присутствовать и оставался после окончания аудиенции, чтобы согласовать план действий. Военный и военно-морской кабинеты также отвечали за назначение на все высокие посты в вооруженных силах.

Этот механизм не был предназначен для службы конституционному монарху, многие акты которого являются формальными. Германская система, поставив армию и флот вне контроля рейхстага и гражданских министров (кроме отдельных вопросов финансирования и управления), сделала императора единственной властью, контролировавшей (и теоретически координировавшей) не только гражданскую администрацию и два вида вооруженных сил, но также главное командование и его службы. Если бы Вильгельм попытался выполнять эти обязанности всерьез, ноша, скорее всего, была бы неподъемной. Но на практике он имел слабое представление о том, что должен делать, не говоря уже о том, что не пытался это делать. По словам Бисмарка, Вильгельм хотел, чтобы все дни были воскресеньями. Его обычное расписание (всегда менявшееся из-за путешествий) предусматривало только два часа на аудиенции и чуть больше на работу с документами. Луканус, глава гражданского кабинета в 1888–1908 годах, прозванный аптекарем по занятию его отца, однажды в начале карьеры сказал Вильгельму, что все свидетельства, необходимые для обоснования конкретного дела, могут быть найдены в досье, которое составляло довольно толстую пачку. Кайзер бросил ее на стол, подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу и объявил: «Если вы намерены и дальше работать со мной, больше никогда не давайте мне ничего подобного. У меня нет на такие вещи времени». Он никогда не читал газет – только обзоры, составленные для него министерством иностранных дел и весьма тенденциозные коммерческие обозрения событий в стране и за рубежом, написанные высокопарным стилем. Когда сломался один из первых императорских автомобилей, шталмейстер, желая успокоить хозяина, объяснил, что на текущей стадии развития автомобильной промышленности поломки неизбежны и единственный способ избежать расстройств, связанных с поломками, – не считаться с расходами и иметь больше машин. Вильгельм ответствовал: «Когда я чего-то хочу, цена безразлична. Я прошу только, чтобы все, за что вы отвечаете, шло гладко». Результатом извинительной попытки не утонуть в деталях стало повышение расходов и предвзятое мнение, временами граничившее с обманом, в политике. Вильгельм ругал министерство иностранных дел за то, что ему вовремя не показывали депеши, но, похоже, не осознавал, что иногда, как в 1905, 1909, 1911 и 1914 годах, важные депеши ему вообще не показывали. Придворный сказал главе военного кабинета: «Удивительно, что в каждом департаменте у кайзера есть тот, кто его обманывает». Ежедневное управление страной было, по сути, отдано на откуп чиновникам, и не было сделано ни одной попытки ограничить их функции или выделить вопросы, которые должен решать непосредственно монарх. «Кайзер ненавидит, когда ему задают вопросы, но вместе с тем он всерьез разражается, когда с ним не советуются по тому или иному вопросу. Он время от времени вмешивается, часто разумно, но редко обладая полной информацией, и далеко не всегда в последовательном направлении. Состоялась ли консультация с ответственным министром или канцлером, зависело от случая. Если нет, им приходилось выбирать между согласием, отставкой или попыткой переубедить хозяина. Немцы в те времена, как и сегодня, имели репутацию эффективных и результативных людей. Но комплекс устаревших отношений к монарху и политике обременил их неслыханной неэффективностью в жизненно важном секторе их системы.