Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 38)

«Для меня каждый социал-демократ – враг империи и отечества».

«Есть люди, которые не заслуживают называться немцами. Я верю, что наш народ найдет силы, чтобы отразить их возмутительные нападки. Если этого не произойдет, я призову вас, мои гвардейцы, для защиты от банды предателей и для борьбы, которая избавит нас от таких элементов».

«Партия, которая осмеливается нападать на основы нашего государства, которая противопоставляет себя религии и не останавливается перед нападками на личность Всевышнего правителя, должна быть решительно искоренена».

Увидев на колониальной выставке дом негритянского царя, окруженный шестами с черепами врагов, Вильгельм выпалил: «Жаль, что я не могу так украсить рейхстаг».

По сути, то же самое отношение присутствует в бесчисленных заметках, которые Вильгельм (когда-то объявивший, что терпеть не может писать) написал на полях депеш, подражая Фридриху Великому и Бисмарку. Исходя из контекста ясно, что он зачастую излагал свои взгляды, не вчитываясь в предложение, к которому они относились. Многие из его замечаний были попросту оскорбительными: «чепуха», «чепуха на постном масле», «ложь», «тухлая рыба», «неправдоподобно», «типичная восточная тактика прокрастинации», «лжив, как обычно бывают французы», «вина Англии, не наша». Никому, кроме него самого, не приписывались честные мотивы. Кайзер был исполнен решимости не позволять никому морочить ему голову или застать врасплох. Вместе с тем не отвергалось ничего, что могло сбить с толку, ввести в заблуждение, испугать или разделить другие народы. «Необходимо прежде всего, – инструктировал он Бюлова, – поощрять недоверие Америки к Франции и России». Когда ему сказали, что американский посол в России считает разногласия между Японией и Китаем слишком серьезными, чтобы эти страны могли найти общий язык, Вильгельм заявил: «Надеюсь, он прав». В другом случае он написал: «Трения между японцами и янки возрастают, и это хорошо». Учитывая особенности человеческой природы, были случаи, когда подобные замечания выглядели уместными и давали ощущения реализма, однако в целом они являли собой прискорбную демонстрацию убогого ума, недальновидности и грубого юмора. Стараясь действовать, как прозорливый дипломат, он, в сущности, был переросшим школьником. Его недоверие к другим вызывало недоверие к нему всех, и он внес материальный вклад в искажение картины положения германской элиты, которую она целеустремленно создавала.

Кайзер по праву восхищался такими качествами, как ответственность и упорство, бескорыстие и преданность. Но, в отличие от уважения к правде и любви к ближним, это вторичные добродетели, и все зависит от преследуемых целей. Вильгельм присвоил право выбора этих целей, и, хотя его выбор, как правило, был созвучен идеям, существовавшим в обществе, нельзя не согласиться с Фонтане, считавшим, что кайзер пытается выглядеть современным в одеждах, найденных на чердаке. Общество, от имени которого требовались жертвы, было обществом его предков. Институты и социальные отношения должны были продолжаться, как прежде, независимо от перемен, происшедших в Германии и в мере; допускалось только распространение германских практик на весь мир, чтобы придать новое величие имперской позиции. Традиции – ценные вещи, и Вильгельм совершенно правильно часто обращался к истории. Но только оценка ценностей прошлого общества – только одна часть исторических методов. Не менее важным является осознание быстротечности всех человеческих мероприятий и необходимости подготовки к неизбежным продолжительным переменам. Ожидать, что все перемены будут лично приветствоваться, – значит ожидать невозможного и эгоистичного. Здесь здравый смысл, если не христианское милосердие, призывает учитывать мнение других. Если появляются новые классы, их взгляды нужно принимать во внимание; попытка бесконечного сопротивления ветру перемен неизбежно приведет к тому, что твой дом сдует. Бисмарк, хотя и был реакционером, понимал это. А Вильгельм, пусть даже старался стать современным правителем, хотел оставить новые идеи науке и промышленности; в области политики его идеи выглядели отсталыми, потому что взгляд вперед требовал корректировки, которая привела бы его к болезненному конфликту с его непосредственным окружением.

Ограниченность была видна также в его литературном и художественном вкусе. Говорят, его любимым стихотворением было «Если» Р. Киплинга. Когда автор заболел, Вильгельм послал ему телеграмму от «восторженного почитателя ваших несравненных работ». (Интересно, сколько антине-мецких стихов он прочитал?) Из английских авторов он также любил Диккенса, Скотта, Лонгфелло, Бернарда Шоу и др. Однако Лилиенкрон, Рихард Демель и Томас Манн не нашли понимания при дворе. Он посчитал личной обидой, когда берлинский суд высшей инстанции аннулировал запрет на «Вебера» Герхарда Гауптмана, в то время как он отменил приз Шиллера этому же автору за «Потонувший колокол» и отдал его посредственной исторической драме. Способность быстро схватывать привела Вильгельма к предпочтению поверхностного над глубоким. Он настолько не одобрял современное искусство, что сделал попытку уволить директора национальной галереи за покровительство Либерману. Возможно, он ничего не слышал о Кандинском или Клее. Архитектура эпохи Вильгельма обязана своей вульгарностью отчасти количеству немцев, которые во время его правления приобрели богатство раньше, чем художественный вкус, но также она отражает его попытки сделать имперские постройки как можно более помпезными. Из оперных композиторов он отдавал предпочтение Лорцингу и Мейерберу. Он лично наблюдал за роскошной постановкой «Гугенотов» и в середине возмущенно обрушился на католиков, убивших его предка адмирала Колиньи. Другим любимым произведением кайзера был «Сарданапал»[21]. Опера заканчивалась пожаром, настолько реальным, что король Эдуард, слегка вздремнувший, решил, что театр действительно горит. А после первого берлинского представления «Саломеи» Вильгельм сказал о Рихарде Штраусе: «Хорошенькую змею я пригрел на груди».

Его вмешательство в дела, где требовался хороший вкус, сделало кайзера крайне непопулярным в художественных кругах. Это он вроде бы со временем понял, и, как минимум, однажды попытался оправдаться, заявив, что все художественные знания получил в детстве от матери, а придя к власти, был очень занят, чтобы в этом вопросе идти в ногу со временем. Хотя в этом объяснении, вероятно, содержалось зерно истины, Вильгельм слишком легко возлагал вину на других людей, в то время как его реальные недостатки являлись намного более фундаментальными. Он смотрел на искусство не как на средство передачи чувства, а как на источник морального подъема, оружие в борьбе против материализма. На открытии статуй Тиргартена он сказал: «Если искусство довольствуется тем, что делает несчастье еще более отталкивающим, чем реальность, оно совершает предательство по отношению к германскому народу. Главная задача культуры – воспитывать идеал».

В другом случае он сказал, что слово «свобода», которым так часто злоупотребляют, нередко используется в качестве оправдания потакания своим слабостям, отбрасывания сдержанности и строгости. Он не понимал, что современные писатели и художники стремились сделать, а это на решающей стадии культурного развития являлось роковой чертой в том, кто позиционировал себя авторитетом в таких делах. Критик написал: «Финальная часть «Песни о земле»[22] – не только одно из самых трогательных музыкальных произведений, созданных за долгую историю. Это веха в истории цивилизации. Это лебединая песня умирающего мира. Abschied[23] – это прощание не только художника, но и целой культуры. Первые печальные ноты этой лебединой песни цивилизации, какой мир ее знал с Ренессанса, прозвучали в Persifal…[24] Но именно Abschied скорбит о смерти цивилизации девятнадцатого века, находит ее самой изысканной, является ее финальным выражением».

В мире искусства шла революция, параллельная революции в мире производства и связи, причем тесно с ней спаянная. Как уже говорилось ранее, рост самосознания, который является одним из главных ключевых моментов на всем протяжении человеческой истории, получил сильнейший импульс от роста знаний и от растущего понимания привычек и мыслей других народов, отделенных от Европы девятнадцатого века временем и пространством. Рост самосознания и особенно открытие подсознания существенно увеличило границы литературы и искусства как раз в тот момент, когда традиционные предметы начали вырабатываться. Благодаря путешествиям и исследованиям, благодаря прежде всего фотографии и механическому воспроизводству звука, стало возможно собрать вместе культурные достижения разных стран и веков в одном месте, таком как Париж или Берлин. Но это embarrass de richesses[25] производило сдерживающий эффект на творчество художника. Все, что стоило сделать, казалось, уже было сделано раньше. Чтобы сохранить оригинальность, необходимы были фундаментальные перемены в намерениях и подходу к теме. Изменился характер художественной литературы. Она стала уделять больше внимания мыслям, взглядам и внутреннему миру героев, чем сюжетной линии. Поэзия обратилась к символизму и аллюзиям с глубоко личными ассоциациями. В живописи строгие изображения сменились впечатлениями и абстрактными формами. Музыка начала исследовать границы ритма и тональности. Подобные эксперименты могут быть трудными для восприятия и раздражающими для тех, кто привык к старым подходам, однако они являются жизненно важными средствами, с помощью которых воображение остается творческим. Любой, кто желал считаться человеком со вкусом, должен был попытаться их понять. Бытовало мнение, что Вильгельм четко знает, что ему нравится. Как можно жаловать королевское одобрение тому, что ушло бесконечно далеко от простых форм? Людвиг Баварский, один из самых проницательных покровителей современных форм, в конце концов, был безумен. Нельзя оправдать попытки оказать влияние на что-либо, не приложив усилия это понять.