Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 30)

«Вы, наверное, ощутите желание обругать его, когда прочитаете о необычайной доброте и внимании императора к ведению дел вашим департаментом. Но разумнее всего дать мягкий ответ. Пожалуйста, вышлите мне цивилизованный аргументированный проект ответа…

Мне кажется, у него не все в порядке с головой».

В 1890 году в Виндзоре был открыт памятный мемориал императору Фридриху; никто не поставил в известность его сына, который прочитал о церемонии в газете. Проявив достоинство, он не стал открыто возмущаться, но послал адъютанта возложить венок. Несмотря на этот и другие раздражители, имевший место личный контакт вроде бы понизил накал страстей, и весь следующий год или около того отношения с Англией стали сравнительно ровными.

Тем временем Вильгельм вдохновлял новой энергией двор и не жалел на это средств. Его дед, в полном соответствии с традициями прусской монархии, благодаря экономному ведению хозяйства сэкономил двадцать два миллиона марок. Но у короля Пруссии и тем более императора Германии больше не было никакой необходимости экономить. Хотя Бисмарк ворчал, а старики не уставали критиковать, реформы кайзера шли более или менее в ногу с новым веком. Через пять месяцев после прихода к власти он потребовал дополнительно шесть миллионов марок в год. Когда за путешествием в Санкт-Петербург последовали другие – в Стокгольм, Копенгаген, Вену и Рим, он взял с собой восемьдесят бриллиантовых колец, сто пятьдесят серебряных орденов, пятьдесят брошей, три золотые рамки для фотографий, тридцать золотых часов и цепей, сто шкатулок и двадцать украшенных бриллиантами орденов Орла. Был заказан новый императорский поезд из двенадцати голубых, кремовых и золотых вагонов и новая яхта. Веянием времени стала личная дипломатия, пусть даже в кабаре говорили о «der greise Kaiser, der weise Kaiser und der reise Keiser»[9] и даже предположили, что имперский гимн теперь начинается с Heil dir in Sonderzug[10].

Одно из путешествий имело важные последствия. В 1889 году сестра Вильгельма Софи обручилась с герцогом Спартанским. Это означало ее переход в ортодоксальную церковь. Дона, шокированная тем, что она считала игрой с серьезнейшими вопросами, заставила Вильгельма создавать трудности этому браку и даже сказать, что, если сестра перестанет быть протестанткой, он никогда не позволит ей снова вернуться в Германию. Принцесса обрушилась на императрицу и обвинила брата в лицемерии. Но ситуацию удалось сгладить, и Вильгельм с Доной не только санкционировали брак, но и лично присутствовали на церемонии. Из Афин они отправились в четырехдневный тур в Константинополь. Бисмарк опасался, что царь заподозрит в этом визите больше, чем видит глаз, и оказался прав. Если политических разговоров и не было, то не потому, что к ним не стремился султан. Императорскую чету приняли с изысканной щедростью, позволив взглянуть на азиатскую роскошь. Но только во время следующего визита Дона посетила гарем, который произвел на нее самое отталкивающее впечатление. Она увидела там «толпу очень толстых женщин в парижских одеждах, которые им совершенно не идут. Все они едят шоколад и выглядят скучающими». Путешествие оставило у Вильгельма теплое чувство по отношению к Турции и пробудило интерес к ближневосточным делам, который не улучшил русско-германские отношения. Вильгельм не поехал на похороны австрийского кронпринца Рудольфа. Он был глубоко потрясен мелодраматическим самоубийством последнего в Майерлинге и не мог избавиться от мысли, что он много бывал в обществе принца Уэльского. Что бы, интересно, он сказал, если бы знал о письме, которое Рудольф недавно написал о нем: «Кайзер, вероятнее всего, в самом ближайшем будущем вызовет большое смятение в Европе. Он для этого самый подходящий человек – энергичный и непостоянный, убежденный в собственной гениальности. Уже через несколько лет он возведет Германию на место, которого она заслуживает».

«Кайзер, – сказал Бисмарк в 1888 году, – как воздушный шарик. Если крепко не держать за веревочку, никогда не знаешь, где он окажется в следующий момент». Тем не менее канцлеру не удалось действовать по собственному плану, поскольку в июле 1888 года он удалился в свое загородное поместье, где оставался до конца года, когда сам утверждал, что ему важно беседовать с Вильгельмом дважды в неделю. Бисмарк вернулся в Берлин в январе 1889 года, но оставался там только до мая, потом вернулся в поместье, где провел все время до января 1890 года (за исключением нескольких дней в августе и октябре). Позже он объяснил свои действия заявлением Вильгельма, что его присутствие в Берлине нежелательно. Хотя представляется более вероятным, что он видел слишком много возможностей для столкновений и не доверял собственному темпераменту. Говорят, во время одной из бесед Вильгельм так разозлил канцлера, что тот схватил со стола чернильницу и грохнул ею об стол с такой силой, что содержимое выплеснулось. Возможно, он считал, что его сын, который был ближе по возрасту к Вильгельму, справится лучше. Только «ненавистный Герберт» – так называл его Солсбери – унаследовал грубую прямоту отца, но не его шарм, его презрение к идеям, но не умение моментально ухватить суть, и, когда дошло до дела, не сумел контролировать Вильгельма. Бисмарк в свое время нашел много людей, желавших помочь настроить юного принца против его родителей. В те дни он не допускал возможности аналогичного влияния против самого себя. В августе 1888 года Стекер написал редактору консервативной газеты «Кройццайтунг», в котором настаивал на использовании стратегии косвенного подхода. Если попытки вызвать вражду между кайзером и Бисмарком будут слишком очевидными, они могут привести к обратному результату. Поэтому не следует упоминать о личностях, но Вильгельму необходимо всеми силами навязывать политику, рассчитанную на провоцирование столкновений. Утверждали, что кайзер обещал дать старику шесть месяцев, после чего возьмет всю власть на себя. «Кройццайтунг» старательно разжигала пламя недовольства, и, хотя в апреле 1889 года Бисмарк заставил кайзера убрать Стекера из политики, он отсек только одну голову гидре, противостоявшей ему. На взгляды христианских социалистов постоянно влияли Хинцпетер и другие теоретики. Вальдерзее, ставший к этому времени начальником Генерального штаба, изображал ужас перед неминуемым нападением русских и подвергал сомнению отказ Бисмарка рассмотреть перспективу превентивной войны. Он даже позволил себе насмешливо заявить, что, если бы у Фридриха Великого был такой канцлер, он не был бы великим. Его супруге не терпелось увидеть мужа канцлером. Гольштейн, чиновник министерства иностранных дел, стоявший за сценой всех событий там, тоже терял терпение из-за России. Ее политика была выше его понимания. Новый родственник кайзера, которым он обзавелся в результате брака, великий герцог Фридрих Баденский, через своего берлинского представителя называл Бисмарка реакционером. Иоганн Микель, лидер национал-либералов, видел в лице молодого, энергичного и талантливого правителя человека, способного сплотить вокруг себя всех тех, кто надеялся избежать революции путем умеренных реформ. Когда в действие пришли такие силы, следовало ожидать серьезного столкновения.

Видя, как на горизонте собираются грозовые тучи, Бисмарк в январе 1889 года написал лорду Солсбери письмо с предложением англо-германского оборонительного союза против Франции. «Всю жизнь я симпатизировал Англии и ее жителям (возможно, он вспомнил мисс Рассел, на которой в далеком прошлом почти женился), – писал он, – и сейчас я в некоторые моменты думаю, что ничего не изменилось». Один из таких моментов наступил в 1879 году, когда он помахал тузом союза перед глазами Дизраэли и вернул его в рукав, когда провернул такой же трюк с австрийским договором. С тех пор страх перед английским либерализмом в германской политике заставлял его соблюдать дистанцию, а когда Солсбери занял место Гладстона, а Вильгельм – его отца, идея снова стала казаться привлекательной. Соглашение с Англией, изолировавшее Францию, стало бы краеугольным камнем его постройки. Только Солсбери описывал британскую внешнюю политику как медленно дрейфующую вниз по течению, иногда отталкиваясь дипломатическими баграми, чтобы избежать столкновения. Такая очевидная недооценка, по крайней мере, указывает на нерасположен-ность к спешке, и Солсбери в тот момент ничего не искал. Он отметил, что союз, чтобы обладать силой, должен иметь парламентскую санкцию, которой в сложившейся ситуации едва ли следовало ожидать. Поэтому сделал вид, что хотя он лично приветствует идею, но все равно ничего не может сделать, разве что оставить ее на столе для возможного последующего обсуждения. Это объяснение скрывало сомнение относительно того, действительно ли Германии нужна помощь против Франции. Союз против России – другой разговор, но его Бисмарк предложить не мог.

Осенью в Берлин прибыл царь, и Бисмарк не только вернулся по этому случаю в город, но и посетил гала-представление в Рейнгольде. Царь предложил Бисмарку сесть, в то время как сам остался стоять, но также поинтересовался, в состоянии ли старый канцлер занимать свою должность. Ответ был получен в первые месяцы нового года, когда имело место фундаментальное столкновение личностей и методов между кайзером и канцлером.