Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 27)

Проблемы, однако, не ограничились спорами относительно лечения. Старый император находился в таком состоянии, что кто-то должен был подписывать бумаги вместо него. Эта обязанность была доверена принцу Вильгельму, который был на месте, а не его отцу, находившемуся далеко, – разумное решение. Кронпринцессу обо всем предупредили, но она решила оставить эту информацию при себе, и в итоге ее супруг узнал о свершившемся факте из опубликованного документа и очень расстроился. Кроме того, многие стали утверждать, что кронпринц неспособен править, и требовали, чтобы трон перешел от старого императора непосредственно к внуку. Нет никаких свидетельств того, что Вильгельм этому способствовал, но, по утверждению его друга Эйленбурга, он как-то сказал: «Сомнительно, имеет ли человек, который не может говорить, право стать королем Пруссии». Если он действительно произнес эти слова, бессердечное замечание редко бывало столь ужасающе вознаграждено. Прошло немного времени, и народ Пруссии стал желать, чтобы его автор, прежде чем стать королем Пруссии, лишился из всех своих качеств одного – речи.

Положение в Европе продолжало вызывать тревогу Бисмарка. Болгары выбрали другого германского князя, Фердинанда Кобургского, на место Александра. Несмотря на неодобрение русских, он в августе 1887 года начал править. Некоторое время русское вмешательство казалось критическим и могло в любое время разжечь войну в Европе. Бисмарк решил создать англо-австро-итальянскую коалицию, и, чтобы добиться этого, ему предстояло развеять страхи лорда Солсбери, что Вильгельм, став императором, мог придать германской политике антианглийскую направленность. Бисмарк заявил, что Вильгельму это не по силам, так же как его отцу не по силам придать германской политике проанглийскую направленность. Народная поддержка важна для любой политики, и может потребоваться мобилизация всего могущества германской нации, а это возможно только в случае оборонительной войны, которая может расшириться до войны в защиту Австрии, но ни в коем случае не в защиту Турции. «Германская политика следует курсом, который диктует ей европейская политическая ситуация, и симпатии или антипатии монарха или министра не могут изменить его». В свете этого Солсбери согласился подписать усиленную версию прежнего договора; хотя его текст остался в тайне, тот факт, что три страны пришли к соглашению относительно общих оборонительных действий, стал известен.

Примерно в это время царь Александр III прибыл в Берлин. Бисмарк, проводивший все больше времени в своих поместьях, сделал то же самое. На вокзале произошла комедия. Поезд остановился не в том месте, и Бисмарк был вынужден бегать по платформе и кричать: «Я князь Бисмарк!» Комментарий русского придворного, который был уволен, звучал так: «Это объясняет, но не извиняет». Но единственным человеком, с которым царь говорил серьезно, был французский посол. В том же месяце Бисмарк запретил Рейхсбанку принимать к оплате русские векселя (Lombardverbot) из опасения, что «русские будут воевать с нами на наши собственные деньги». Этим он добился лишь того, что русские стали везти свои векселя в Париж. Тем самым была заложена основа важной финансовой связи, сыгравшей немалую роль в европейской политике. В феврале 1888 года Бисмарк, не проконсультировавшись с австрийцами, опубликовал текст австро-германского соглашения 1879 года, чтобы никто не сомневался, как будет вести себя Германия в случае нападения русских. Он дал пространное объяснение своей политике рейхстагу, и в заключение его речи было сказано: «Мы, немцы, боимся Бога и больше никого в этом мире». Эти слова скорее широко известны, чем точны, поскольку богобоязненность Бисмарка более сомнительна, чем его боязнь коалиций, императриц, социалистов, Александра Баттенберга и еще множества всяких опасностей, реальных или вымышленных. Спустя пять дней он представил законопроект, предусматривавший увеличение вооруженных сил Германии до семисот тысяч человек. Но он не пошел на поводу у Вальдерзее, призывавшего к превентивной войне с Россией. Постепенно царь и его министры начали осознавать, что движение напролом обойдется им слишком дорого и лучше умерить свои амбиции.

Суть вопроса Солсбери Бисмарку, очевидно, в конце концов дошла до ушей Вильгельма, потому что в декабре 1887 года он попытался через своего друга, британского военного атташе в Берлине, показать, что вовсе не занимает антианглийскую позицию. Не в первый и не в последний раз он принял позу совершенно непонятого человека. Его английские родственники не потрудились уточнить его настоящие взгляды, которые были не более русофильскими, чем англофобскими. «Я испытываю личную привязанность к царю, потому что он всегда относился ко мне по-доброму. Рядом с ним я всегда чувствую, что говорю с принцем моей собственной национальности» (в отличие от дяди Берти). Вторя принцу-консорту, он считал, что Британия и Германия должны следовать рука об руку во всех политических вопросах, и, будучи сильными и могущественными, поддерживать мир в Европе. «Вы с отличным флотом, и мы с великой армией сможем это сделать». Отношение королевы к такому подходу было справедливым, но бескомпромиссным. Английские родственники принца не хотели проявлять враждебности, но им не нравилось отношение Вильгельма к родителям, особенно в Сан-Ремо. Чтобы к нему относились с прежней приязнью, ему надо было стать почтительным сыном. «Что касается его антианглийских чувств, информация о них доходила до королевы со всех сторон».

Не только английские родственники отказывались понимать его так, как ему хотелось. В ноябре 1887 года Вильгельм вместе с Доной посетил встречу в квартире Вальдерзее, где обсуждалось расширение миссии Стекера на другие города. Принц в тот момент был незаслуженно высокого мнения о Стекере и считал, что в нем есть что-то от Лютера. В ходе обсуждения он сказал: «Самая эффективная защита для трона и алтаря перед лицом нигилистических тенденций анархистской и безбожной партии должна заключаться в возвращении к христианству и церкви тех, кто утратил веру. Их надо убедить признать авторитет власти и необходимость преданности монархии. По этой причине идеи христианского социализма заслуживают большего внимания, чем раньше».

Мать назвала это выступление «очень глупой речью». Но оно привело в раздражение еще и Бисмарка, которому не нравилось, когда у церкви есть собственные идеи по социальным вопросам. Он опасался, что группа Стекера (которую он назвал протестантским центром) отобьется от рук. Возможно, он понимал, что, поскольку предложения Стекера слишком мягкие, чтобы привлечь рабочих, единственным эффектом агитации может быть ослабление единства имущих классов. Явно инспирированная статья в «Норддойче рундшау» отчитывала Вильгельма за вмешательство в партийную политику. (Бисмарк однажды заявил, что верит в вежливость в дипломатии, но в грубость в прессе.) Как бы то не было, критика достигла цели и была принята с возмущением, потому что задача миссии – спасение рабочих от марксизма – должна была быть близкой и сердцу Бисмарка. Вильгельм сказал Хинцпетеру, что, по его мнению, не заслуживает такого обращения от человека, для которого он, можно сказать, закрыл за собой дверь родительского дома, оставшись без ключа. Он послал Бисмарку длинное письмо с оправданиями. Ответ содержал замысловатую дипломатию, проявленную Вотаном по отношению к Миме, но позиции не были сданы. Вильгельм также считал предательством со стороны Бисмарка то, что он составил прокламацию для передачи всем германским принцам в случае его прихода к власти. Считать их всех, как имел обыкновение делать его отец, беспокойными вассалами, утверждал он, ошибка. Они, по сути, коллеги, мнение которых следует всегда выслушивать, особенно императором, который будет моложе большинства из них. Разумеется, «старых дядюшек» следует держать на месте, но этого намного лучше добиваться приветливостью, чем приказами. Следует отдать Вильгельму должное за такое отношение, хотя не за наивность, с которой он его высказал. И совет Бисмарка сжечь письмо, в котором он изложил эти взгляды, глубоко задел принца. После этого Вильгельм имел возможность приписывать разногласия с его взглядами влияниям, чуждым истинно германскому духу. Ему пришлось пересматривать свои взгляды и вырабатывать обновленный подход к жизни[6]. Он заговорил о необходимости заставить канцлера понять, что в Германии хозяином является император, он также склонился к антисемитизму, который все чаще демонстрировал Стекер, и попытался объяснить публичную критику влиянием на прессу евреев, не одобрявших вмешательство в их свободу делать деньги. Вильгельм объявил о своем намерении остановить это после прихода к власти, но министр внутренних дел, сам бывший убежденным реакционером, был вынужден отметить, что такая практика стала бы нарушением конституции.

Тем временем в Сан-Ремо состояние кронпринца резко ухудшилось. У него появились затруднения с дыханием, и возникла необходимость во второй операции. Месяцем позже, 9 марта, Вильгельм I умер, до самого конца настаивая на необходимости сохранения хороших отношений с Россией. Он все время вспоминал, как царь прибыл в Берлин и его никто не встретил, и постоянно твердил сыну (за которого принимал внука), что ни за что нельзя позволить себе потерять русскую дружбу. Смерть человека, сражавшегося в Наполеоновских войнах, прошедшего революцию 1848 года и ставшего первым германским императором, означала конец целой эпохи. Услышав о ней, лорд Солсбери сказал, что корабль покидает гавань. «Это пересечение мели. Я вижу море, полное белыми барашками».