Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 20)

До этого момента комментарии, касающиеся характера принца, были в основном благоприятными. Когда ему было восемь, его мать написала: «Вилли – милый, интересный, очаровательный мальчик, умный, забавный, обворожительный. Невозможно его не баловать. Он растет очень красивым, и его большие карие глаза становятся то задумчивыми и мечтательными, то начинают сверкать лукавством и весельем».

Когда принцу исполнилось двенадцать, тон ее писем был таким же: «Уверена, когда ты его увидишь, он тебе понравится. У него приятные дружелюбные манеры Берти, и он может быть очень обаятельным. Возможно, у него нет блестящих способностей, сильного характера и талантов, но он хороший мальчик, и, надеюсь, из него вырастет полезный человек…Он уже всеобщий любимец, поскольку очень живой и умный. Он смесь всех наших братьев – ему мало что досталось от папы и прусского семейства».

В том же году бабушка нашла его «не только любящим и приятным мальчиком, но и разумным, способным понимать намеки». В 1874 году супруга британского посла писала: «Всех, кто имеет удовольствие разговаривать с принцем Вильгельмом, привлекает его естественный шарм и дружелюбие, ум и прекрасное образование».

Разумеется, некоторые недостатки тоже не оставались без внимания. Его мать утверждала, что он склонен к эгоизму, доминированию и гордости. А Хинцпетер называл его «мой дорогой любимый проблемный ребенок». Ко времени его отъезда из Бонна у принца появились бунтарские черты, которые не могли не вызвать тревогу. Уже говорилось о его критике Бисмарка из-за Берлинского конгресса. Он не соглашался с противодействием его отца тарифам. Все эти тенденции усилились, когда в 1879 году он приехал в Потсдам и стал младшим офицером гвардии. К его двадцать второму дню рождения его мать с удивлением обнаружила, что этот сын никогда не был ее.

Ранее уже упоминалось об обстоятельствах, ставших причиной необычайно строгого кодекса поведения мужчины, которого следовало придерживаться, чтобы быть принятым в германское общество, и о возникших в результате напряжениях. В таком обществе давление на наследника трона намного выше, чем на обычного человека, и потому риск появления в нем внутренних напряжений тоже больше. Один из сыновей Вильгельма сказал, что, дабы избежать давления в излишней «мягкости», отец заставил очерстветь свое сердце, что было совершенно не в его характере. Американский дантист Вильгельма говорил, что он всегда контролировал себя и мог собраться и расслабиться по собственной воле. Находясь на улице или выступая перед публикой, он напяливал на себя саму властную и суровую личину. Оказавшись вне поля зрения других людей, он расслаблялся и становился собой. В этом он напоминал отца, который делал со своим лицом то же самое. А прадедушка кайзера герцог Кентский превращался, руководствуясь ошибочным чувством долга, из приятного доброго человека в свирепого садиста-лунатика: «На государственных мероприятиях кайзер имел обыкновение принимать очень суровое, если не отталкивающее, обличье. М. Жюль Камбон [французский посол] был потрясен таким выражением лица, когда вручал ему верительные грамоты, и вышел, испытывая ощущение, что его величество делал над собой очень большое усилие, чтобы сохранить это суровое, но исполненное достоинства выражение, подходящее суверену. Для него было огромным облегчением, когда официальная часть мероприятия закончилась, он смог расслабиться и начать легкую беседу, которая намного больше соответствовала характеру его величества».

Член его штаба рассказывал о своего рода застенчивости, которую Вильгельму приходилось преодолевать, зачастую прибегая к напускной веселости, вызывавшей непонимание. Он как-то раз едва не устроил международный скандал, ущипнув за зад короля Болгарии. В случае с Вильгельмом ситуация усугублялась увечной рукой. У него были более высокие стандарты, к которым он стремился, чем у других, и меньше возможностей для их достижения.

Но это была еще не вся проблема. Вильгельм стал продуктом не одной, а двух культур. Перед ним было два идеала – прусского юнкера и английского джентльмена-либерала. Каждый происходил из своей собственной особенной среды, и, поскольку две среды сосуществовали на одном континенте и в одно время, далеко не все понимали, что они представляют собой разные стадии социального роста. В то время как каждый идеал имел качества, которые другой уважал, убеждение каждого, что он являет собой материально более высокую пропорцию истины, мешало взаимопониманию. Достижения Британии в середине восемнадцатого века оказались настолько зрелищными, что породили убеждение в нахождении решения, но не для социальных проблем конкретной эпохи и региона, а для всех и навсегда. Тенденция разговаривать так, словно Бог принял британскую национальность, и относиться ко всем прочим как к более низким существам вызывала и противодействие, и подражание. Вильгельм однажды писал о «той же самой надменности, той же самой переоценке». В Германии отношение к англичанам стало проблемой внутренней политики. О ней говорили во дворце родителей Вильгельма. Из-за нее он нередко спорил с матерью. Она стала причиной глубоко укоренившегося раскола его собственной личности.

Кронпринцесса Виктория, супруга Фридриха, была, как и королева Виктория, упорной и склонной к доминированию женщиной, старалась оказать влияние на сына, правда, периодически достигала обратного. Она ненавидела Вагнера, и он тут же заявил о своей любви к этому композитору, хотя позже недоумевал: «Почему люди создают такую шумиху вокруг этого человека? Он, в конце концов, обычный дирижер». Ее попытка навязать ему свои взгляды и стандарты, которые она считала лучшими для него, произвела, как это нередко бывает с молодыми людьми, обратный эффект. Его реакцию облегчил тот факт, что под рукой были альтернативная – прусская – точка зрения и множество людей, готовых внушить ее принцу. Рассказы о том, что его мать испытывала отвращение к его увечной руке, едва ли можно считать аутентичными, но их существование и болезненное лечение, которому принц подвергался, привели к напряженности в отношениях между матерью и сыном.

И все же кронпринцесса в немалой степени способствовала формированию характера сына. От нее Вильгельм унаследовал, хотя, вероятнее всего, не заметил этого, самые разные вкусы: любовь к свежему воздуху и физическим упражнениям, к чистоте, к ранним подъемам, увлеченность искусством и даже склонность к морской болезни. Тому, кто отмечал, что предотвратить болезнь легче, чем ее вылечить, Вильгельм отвечал: «Самое большое значение имеет мыло». Он унаследовал и более существенные черты: сильное телосложение, без которого не смог бы справляться со своими ежедневными обязанностями, быстрый пытливый ум, интеллект, бывший всегда под властью эмоций, занятость собой, что делало его нечувствительным к взглядам других людей, неспособность оценивать характеры. Его близкий друг князь Эйленбург как-то сказал, что полное отсутствие проницательности в этом отношении – уязвимая черта Вильгельма. После восхождения на престол он сказал британскому послу: «У матери и у меня одинаковые характеры. Я его унаследовал от нее. Эта хорошая упрямая английская кровь течет и в ее, и в моих жилах. В результате, если мы в чем-то не согласны, положение становится напряженным».

В точности так же, как наследственность обусловила его характер, несмотря на все его попытки освободиться, Вильгельм так никогда и не смог избавиться от внушенного ему в младенчестве уважения к английским идеалам и обычаям. В 1911 году он сказал Теодору Рузвельту: «Я обожаю Англию». Он хотел, чтобы англичане принимали его на своих условиях, и остро переживал свое неумение добиться этого. Правда, недовольство часто выражалось в высмеивании того или иного аспекта.

«Кайзер часто критиковал Англию; он всегда делал это нетерпеливо или раздраженно, как бывает, когда критикуешь родственника, которого искренне любишь и восхищаешься им, но который тебя не всегда понимает и ценит. Это было большой проблемой. Кайзер чувствовал, что его никогда не ценили и толком не понимали королева Виктория, король Эдуард, король Георг, да и весь британский народ. Чувствуя собственную искренность и веря в себя, он пытался навязать свою личность нам. Как способный актер в любимой роли иногда старается привлечь аплодисменты и восхищение публики, которых не сумел добиться шармом и искусностью, переигрывая, так и кайзер пытался завоевать британское общественное мнение делами, которые настраивали нас против него или, что еще хуже, вызывали скуку или смех».

Но желание быть английским джентльменом все время чередовалось с желанием оставаться прусским принцем, и одно из них пыталось разрушить другое. Напряжение между ними, вкупе с физической немощью Вильгельма и напряжениями, и без того существовавшими в прусском обществе, – ключ к его характеру – постоянно взвинченному, беспокойному, неуверенному в себе, – ведь уверенность приходит только с целостностью – живое воплощение Зимри Драйдена. Чувство долга, выработанное воспитанием и сохранившееся навсегда, было еще одной преградой, не позволявшей Вильгельму расслабиться. Не безмятежность или готовность оставить кого-то в покое, существовавшая в семье – мы замечали обратное в принце-консорте и королеве Августе. А у прадеда, Фридриха Вильгельма, и двух прапрадедов принца, Георга III и царя Павла I, постоянная тревожность завершилась умственным расстройством.