Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 12)

По описанным выше причинам экономическое развитие Германии началось примерно на пятьдесят лет позже Британии. В 1853–1872 годах было основано четыре главных банка Германии. Но как это всегда бывает, подражатель двигался вперед быстрее первопроходца. Объединение страны дало мощный импульс, и в последующие три десятилетия германская экономика, а с ней и германской общество, изменились. В 1860–1870 годах британское производство росло пока еще быстрее германского (32 % против 24 %), но после этого ситуация кардинально изменилась: 1870–1880 годы – 23 % против 43 %; 1880–1890 годы – 16 % против 64 %; 1890–1900 годы – 22 % против 60 %. Когда Германия появилась на мировой экономической сцене, начиналась вторая стадия индустриализации. Ключевыми отраслями промышленности больше не были текстильная и металлургическая. Теперь развивалась сталелитейная промышленность, производство электроэнергии, химикатов, оптики. В этом у Британии не было выраженного преимущества над Германией. Практически ни одно из важных изобретений на этом этапе не было британским. А долю Германии иллюстрируют знакомые всем имена Даймлера, Дизеля и Сименса. Между тем в период 1870–1914 годов в экспорте все же было больше британской продукции, чем германской. До 1910 года Германия оставалась беднее Британии, и даже после этого средний доход британца был выше. Более того, в Британии и эффективность производства была больше, хотя рабочий день был короче. Правда, Германия ее быстро догоняла по всем параметрам. Это неудивительно, и с этим достижением нет повода поздравлять. Оно следует автоматически из того факта, что темпы роста на ранних стадиях индустриализации выше, чем те, которые можно поддерживать, когда основная инфраструктура уже построена. Главной проблемой Германии была высокая доля населения, продолжавшего работать на земле. В вооруженных силах также служила изрядная доля трудоспособного населения. Хотя, если говорить о финансах, расходы на оборону в двух странах не должны были отличаться слишком сильно. (Военно-морской флот стоит больше армии, но требует меньше людей.)

Но самая главная разница между двумя экономиками лежит в сфере инвестиций. Насколько можно утверждать, темпы инвестиций в Германии не слишком отставали от британских (а впоследствии и опередили их), однако в Германии намного большая доля капитала вкладывалась дома. Это отражает не только более высокую потребность из-за более позднего начала. Процентные ставки внутри Германии были почти вдвое выше, чем в Британии, что снижало привлекательность заморских ссуд. Кроме того, германские банки, которые обеспечивали большую часть приемлемых для инвестиций фондов, чем их британские коллеги, вкладывали деньги в тесном взаимодействии с промышленностью и предпочитали близлежащие предприятия, за которыми легче наблюдать. На самом деле Германия обязана большим, чем была готова признать, международному обмену, предлагаемому некоторыми лондонскими рынками, и роли, которую они играли, чтобы облегчить ее зарубежные продажи.

В Британии настороженно относились к быстрому развитию Германии. В 1833 году секретарь комитета тайного совета по торговле назвал Zollverein союзом, задуманным в духе враждебности британской промышленности и британской торговле. Ав 1841 году министр иностранных дел получил предупреждение об объеме и совершенстве товаров, производимых на мануфактурах Германии, которое существенно снизило спрос и отношение к британским тканям на крупных европейских рынках. Существовала ярко выраженная враждебность по теоретическим аспектам к Пруссии в либеральных кругах, и в 1860 году «Таймс» написала: «Она имеет большую армию, но, как известно, неспособную воевать. Никто не считает ее другом, никто не боится ее, как врага. История повествует нам, как она стала великой державой. Почему она таковой остается, не может сказать никто». А в 1847 году лорд Палмерстон отметил: «И Англии, и Германии угрожает одна и та же опасность, нападение России и Франции, по отдельности или вместе. Англия и Германия напрямую заинтересованы во взаимной помощи друг другу, если они желают стать богатыми, едиными и сильными». Боязнь Франции, тот факт, что Пруссия недостаточно сильна, чтобы самой стать угрозой, этнические и династические узы – все это объединилось, чтобы создать в викторианской Англии общее предрасположение ко всему германскому. В 1844 году Джоветт встретился с Эрдманном, учеником Гегеля, в Дрездене, и после этого началось преподавание философии Гегеля в Оксфорде, где к 1870 году она достигла доминирующего положения. Германофилия продолжила свое существование в первые недели Франкопрусской войны, но потом, когда Германия показала себя сильнейшей военной державой, стали появляться сомнения.

В Германии отношение к Англии было разным. Британскими достижениями в материальной сфере восхищались, им завидовали. Многие патриоты желали, чтобы Германия во всем подражала Британии. Либералы довольно долго считали британские практики моделью в конституционных и экономических делах. Ласкер, один из ранних лидеров либералов, провел много времени в Англии, так же как социалист Эдуард Бернштейн. Только восхищение никоим образом не было всеобщим. Поскольку либеральные принципы Британии были прямой противоположностью традиционных прусских взглядов, некоторые пруссаки пользовались этим, чтобы обвинить британцев в том, что они погрязли в материализме. Трейчке, помимо всего прочего, заявил, что немец не может долго жить в английской атмосфере «притворства, ханжества, условностей и пустоты». Говоря модными словами гегельянской логики, они смотрели на Германию как антитезу британской идее и являлись моделью во второй половине девятнадцатого века, в то время как Британия являлась таковой в первой половине. Гегельянский вызов утилитаристам соответствовал вызов Листа Адаму Смиту. Так Британия стала проблемой внутренней политики Германии, хотя даже самые консервативные элементы были готовы верить, что она намного полезнее в роли союзника. Британская уверенность в себе тоже нравилась не всем. В 1860 году некто капитан Макдоналд поссорился с немецким контролером и оказался в тюрьме в Бонне. Когда его дело дошло до суда, немецкий общественный обвинитель заявил, что «англичане, живущие и путешествующие за границей, известны своей грубостью, величайшей надменностью поведения». Это подвигло «Таймс» на весьма ядовитый тон, который, по словам королевы Виктории, не мог не вызвать большого негодования в Германии.

В 1880–1913 годах британский экспорт приблизительно удвоился, даже с учетом изменения стоимости денег. Результатом стало впечатление процветающей экспансии. Хотя, по большому счету, это было правильно, впечатление вводило в заблуждение, потому что в этот период объем мировой торговли почти утроился. То, что британская доля в нем упала с 38,2 % до 27,2 %, неудивительно по многим причинам. Британия не могла надеяться надолго удержать преимущества, полученные ею как пионером процесса индустриализации. Это объясняет парадокс, заключающийся в том, что, в то время как британцы считали, будто становятся все сильнее и сильнее, остальной мир был уверен, что британские силы угасают. Зато германский экспорт вырос на 240 %, а доля страны в мировой торговле – с 17,2 % до 21,7 %. Немцы имели все основания считать, что догоняют более старого, менее предприимчивого и менее эффективного соперника.

Во второй половине 1880-х годов избыточное инвестирование привело к тому, что производство временно превысило потребительский спрос. Экспансия мировой торговли остановилась. Британский экспорт пострадал серьезнее, чем германский. В 1885 году германский экспорт в Голландию впервые превысил британский. То же самое имело место в Швеции и Румынии. Британские производители забеспокоились о конкуренции и, не в первый и не в последний раз, предположили, что любое преимущество, которого добиваются другие страны, является результатом враждебного влияния, а вовсе не более высокой эффективности производства и продаж. На самом деле происходило следующее: в результате развития других стран некоторые британские производители переставали быть экономически выгодными, и страна оказалась перед необходимостью перенаправить ресурсы на другую деятельность. В целом это было нормально. Хотя, к примеру, британский экспорт хлопка и шерсти в 1840–1880 годах увеличился в четыре раза, общий объем экспорта увеличился в пять раз, и доля хлопка и шерсти в нем упала с 56 до 43 %. В 1880–1900 годах, после 20 %-ного снижения цен, объем экспорта хлопка и шерсти снизился на 6 %, а железа, стали и продукции машиностроения увеличился на 40 %. Не было никаких важных причин, указывающих, что Германия могла расширять свой экспорт только за счет Британии. Производственные мощности обеих стран существенно выросли в сравнении с ранним этапом индустриализации, но они обе все еще могли найти рынки для своей продукции. Как показывают данные об экспорте двух стран, до 1914 года обеим странам хватало пространства для развития, а проблемы финансирования и организации, связанные с приведением в соответствие спроса и потребления, надо было сначала увидеть, признать, а потом решать. Но долгосрочные тенденции редко оценивают должным образом индивиды, занимающиеся обеспечением базы для обобщений, и, прежде чем внести изменения, зачастую весьма болезненные, предприятия ищут альтернативные решения, самым очевидным из которых является правительственное регулирование экономических сил.