Майк Сойд – Предел Емкости (страница 1)
Майк Сойд
Предел Емкости
ГЛАВА 1: ПРЕДЕЛ ЕМКОСТИ
Человек за армированным стеклом кричал так, словно с него заживо снимали кожу.
Звук глухо бился о звуконепроницаемые панели, превращаясь в вибрацию, которая отдавалась в подошвах ботинок. Но скальпелей в операционной не было. Крови тоже. Только монотонное, утробное гудение квантовых серверов, охлаждаемых жидким азотом, и стерильный, режущий глаза белый свет бестеневых ламп.
Человек, намертво пристегнутый к массивному хромированному креслу, бился в магнитных фиксаторах с такой силой, что на его запястьях лопались капилляры. На нем была простая больничная роба, насквозь пропитанная холодным потом. В стальной разъем на его затылке — стандартизированный нейро-порт, который вживляли каждому гражданину при рождении — был вкручен толстый, пульсирующий ядовито-синим светом кабель. Кабель нейро-экстрактора. Машины, которая прямо сейчас высасывала из него половину его жизни.
Декстер Хейз стоял по другую сторону стекла в полутемной смотровой комнате. Он не отворачивался. Он молча пил черный синтетический кофе из помятого бумажного стаканчика. Кофе горчил жженой пластмассой и оставлял на языке привкус металла, но настоящего зерна в этом секторе мегаполиса не видели уже лет сто.
— Давление в гиппокампе растет. Показатели выходят за красную черту, — монотонно доложил техник-оператор.
Парень сидел за пультом в метре от Хейза. Его лицо освещалось лишь мерцанием голографической клавиатуры, над которой с бешеной скоростью летали его бледные пальцы. Техник выглядел скучающим. Для него это была просто рутина, ночная смена на фабрике по переработке душ.
— Пациент сопротивляется, — добавил техник, не отрывая взгляда от бегущих строк кода. — Нейронные цепи блокируют протокол передачи.
— Увеличьте подачу седативного, — равнодушно отозвался Хейз, делая еще один глоток. Жидкость обожгла горло, но не принесла тепла. — Он сам пришел сюда. Сам подписал протокол стирания. Магнитные замки держат?
— Держат, детектив. Но если он продолжит так дергаться, он сломает себе шейные позвонки раньше, чем мы закончим.
— Что сейчас уходит? — Хейз чуть наклонился вперед, всматриваясь в мониторы.
Техник скосил глаза на правый, самый большой экран. Там не было привычного видеоряда. Память не хранилась в картинках. Строки фрактального кода бежали сверху вниз, расшифровывая сложнейшие нейронные связи в сухой, протокольный текст и обрывочные, вспыхивающие образы.
— Файл памяти номер четыреста двенадцать, — прочитал техник, щурясь. — Классификация: личное, ядро личности. Рождение первенца. Пациент цепляется за образ жены. Эмоциональная привязка критическая. Сердечный ритм сто восемьдесят. Он не хочет отдавать этот блок.
Хейз посмотрел сквозь стекло на искаженное мукой лицо человека. По щекам пациента текли слезы, смешиваясь с потом. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же имя, которое прямо сейчас, байт за байтом, стиралось из его нейронной сети.
— Режьте, — жестко сказал Хейз.
— Детектив, это ядро. Если я срежу его принудительно, возможен легкий паралич лицевого нерва.
— Я сказал, режьте, — Хейз раздавил пустой стаканчик в кулаке. — Его жена умерла сто лет назад. Сын погиб в корпоративных войнах в колониях. Этот мусор только занимает место в его голове, отравляя то, что осталось. Человеческий мозг не рассчитан на триста лет горя. Если вы не срежете этот блок сейчас, к вечеру у него начнется фаза Перегруза. Синапсы перегорят, он начнет бросаться на людей на улице, а потом размажет свои мозги по стенам изолятора. Режьте.
Техник пожал плечами, ввел короткую команду и ударил по виртуальной клавише подтверждения.
В операционной человек выгнулся дугой. Магнитные фиксаторы жалобно заскрипели. Из его горла вырвался последний, сдавленный хрип — звук рвущейся струны. А затем его тело резко обмякло, безвольно повиснув на ремнях. Синий свет в толстом кабеле вспыхнул особенно ярко, прогоняя последний импульс, и погас, сменившись ровным, успокаивающим зеленым свечением.
На пульте перед техником с тихим, почти музыкальным щелчком открылся цилиндрический шлюз.
Из стерильного недра машины медленно поднялся небольшой диск. Он был сделан из матового, черного стекла и формой напоминал старинную виниловую пластинку в миниатюре. В народе их называли «Граммофонами».
На этот физический, холодный носитель только что перекачали ровно сто сорок лет человеческой жизни. Пятьдесят процентов памяти пациента. Боль, заставлявшая его кричать по ночам. Радость от первых шагов сына. Вкус первого поцелуя. Запах дождя из детства, похороны, ошибки, триумфы, чувство вины и чувство абсолютного счастья — всё это теперь было спрессовано в триста граммов мертвого кремния.
Завтра утром бронированный инкассаторский шаттл заберет этот диск, чтобы навсегда похоронить его в недрах Правительственного Архива. А человек в кресле проснется легким, пустым и готовым прожить еще полтора века, не отягощенный грузом собственных потерь.
Техник стянул с головы диагностический обруч и вытер пот со лба.
— Процедура «Жатвы» завершена. Емкость мозга восстановлена до базовых значений. Пациент стабилен.
— Оформите документы, — бросил Хейз.
Детектив задержал взгляд на бронированном стекле смотровой. На фоне ярко освещенной операционной в нем четко проступало его собственное темное отражение.
Для человека, прожившего четыреста десять лет, Хейз выглядел на жесткие, изношенные сорок. Современная клеточная геронтология останавливала старение тела, но она не могла стереть тяжелый, невидимый отпечаток прожитых веков. Лицо детектива казалось грубо высеченным из серого камня: резкие, угловатые скулы, глубокие, залеглие тени вокруг упрямо сжатого рта и жесткая щетина. Под густыми, тронутыми пепельной сединой бровями смотрели холодные, водянисто-серые глаза — глаза хищника, в которых давно выключили свет.
Высокую, широкоплечую фигуру обтягивал неизменный тяжелый плащ из серого твида с кевларовой подкладкой. Воротник всегда был поднят.
Хейз отвернулся от своего отражения и рефлекторно, почти бессознательно, потер мозолистым пальцем основание собственной шеи. Там, под плотным, стоячим воротником, скрывались два глубоких крестообразных шрама. Уродливые, зарубцевавшиеся отметины от старых нейро-портов.
Хейзу было четыреста десять лет. По меркам двадцать пятого века он считался человеком среднего возраста, но его разум прошел через мясорубку времени больше, чем многие. Он сидел в таком же хромированном кресле дважды. Дважды его мозг достигал предела емкости, начиная искрить фантомными воспоминаниями и угрожая погрузить его в пучину Перегруза.
И оба раза Хейз сам составлял списки того, что нужно выжечь. В отличие от пациента за стеклом, он не сопротивлялся экстрактору. Он отдавал память добровольно, с холодной расчетливостью хирурга, ампутирующего гангрену.
Он стер свои детские страхи. Стер ненужную эмпатию, которая мешала нажимать на курок. Стер боль от старых огнестрельных и плазменных ранений. Он стер женщину, чьего лица больше не мог вспомнить, даже если бы попытался, но о которой ему сухим медицинским языком говорила его же личная медкарта.
Он выжег из себя всё, что делало его уязвимым, оставив только чистый, бритвенно-острый аналитический рассудок. Только так в этом проклятом, неоновом мире можно было оставаться хорошим полицейским и не закончить свои дни в смирительной рубашке.
За спиной детектива с тихим шипением разъехались бронированные двери смотровой.
В полутемную комнату ворвался Оливер Пейдж.
Напарнику было всего семьдесят пять. По меркам Кредо он был даже не юношей, а младенцем, только-только выпустившимся из Полицейской Академии. От Оливера пахло кислотным дождем, дешевым мылом из общежития и острой, почти осязаемой юношеской тревогой.
Его мозг еще не знал, что такое нехватка места. Нейронные цепи Оливера были чисты и гибки. Он помнил вкус приторных синтетических конфет из своего детства, помнил каждую разбитую коленку и каждое обидное слово, брошенное ему в лицо. Он был полон надежд, идеалов и того сентиментального мусора, который Хейз так презирал.
Детектив часто думал, что от этого мальчишки слишком много шума — и физического, и эмоционального.
— Детектив Хейз, — Оливер тяжело дышал, сжимая в руке светящийся голографический планшет. Вода стекала с его форменной куртки, оставляя на полу темные капли.
Его взгляд метнулся мимо наставника, за стекло операционной, к обмякшему в кресле пациенту. Стажер судорожно сглотнул, и его кадык дернулся. Он ненавидел клиники Жатвы. Для молодого поколения мысль о том, чтобы добровольно отдать кусок своей души машине, казалась варварством. Хейз знал, что Оливер до ужаса боится того дня, когда ему самому придется сесть в это кресло.
— У нас Код Зеро, сэр, — выдавил из себя Оливер, заставляя себя оторвать взгляд от операционной.
Хейз медленно повернулся. Он метко бросил смятый бумажный стаканчик в утилизатор. Устройство тихо чавкнуло, расщепляя мусор на атомы.
— Код Зеро не объявляли десять лет, Пейдж. С тех пор как закончились бунты в Третьем секторе. Что случилось? В Элизиуме кто-то поцарапал правительственный аэрокар, и мэр впал в истерику?
— Хуже, — Оливер подошел ближе, инстинктивно понизив голос, словно боясь, что техник за пультом может их услышать. — Убийство. Старый Город, Башня «Орион».