Майк Шабаби – Карусель. Сборник произведений (страница 2)
«Эх, Ребекка, Ребекка, не на то ты тратишь своё драгоценное время. Ни к чему все эти бутафорские увлечения и занятия, ни к чему и эта любовь, которая столько раз причиняла тебе боль. Найди себе друга. Настоящего друга, Ребекка».
Поразмыслив над этим, она бросила бумаги на стол в офисе и, захватив телефон, вышла на улицу.
Это было знойное лето. Она направилась в сторону курилки и, зажигая сигарету, параллельно листала список контактов. Нашла!
— Мэтью! Ты мне нужен! Я уверена, мы с тобой подружимся.
И неважно, что Ребекка видела всего лишь раз того самого Мэтью на каком-то форуме, где и она принимала участие. Она набралась смелости и позвонила ему. Ещё через день они уже пили кофе в ресторане и в непогрешимой обстановке поддерживали некую дискуссию. Так продолжалось примерно месяц. Они ходили в парк, обсуждали политику, религию, финансы, секс. О, только не секс, только не секс. Мэтью, родной, пиши пропало.
Ребекка поняла, что близость лишь укрепит их дружбу, да и вообще какая может существовать дружба между ними, ведь философы всех веков твердили: «Не быть дружбе между женщиной и мужчиной, не быть».
— Ребекка, я хочу тебе признаться… Так будет честнее с моей стороны. Я испытывал с самого начала к тебе неоднозначные чувства, прошу, прими мою искреннюю любовь. Я много размышлял над этим и понял, что ты есть смысл моей жизни, и хочу прожить свою жизнь до старости только с тобою. Выходи за меня, любовь моя.
— Я согласна.
Всхлипнув и дрожа, Ребекка протянула ему свою руку.
Было всё: любовь, невиданная, неслыханная близость, гармония и взаимопонимание. Жили они счастливо. Счастью Ребекка с тех пор не изменила. Она изменилась кардинально с тех пор, как вышла за Мэтью. Он был ей и другом, и мужем, и хорошим психологом. В браке с ним Ребекка расслабилась от счастья и заботы. Расслабилась очень сильно. Настолько, что стала понимать: состояние любви — это когда ты любишь всё вокруг: небо, солнце, луну, воздух, цветы, абсолютно всё и всех.
И поэтому, когда Мэтью застал её при измене, она была ошеломлена, ошарашена. Мэтью до последнего не хотел верить истинным мотивам произошедшего.
— Ребекка, ты…
— …Любовь всей моей жизни, — сказал Арчи. Но не Ребекке, а Стелле.
А не важно уже: Ребекке, Стелле, Маргарет, Василисе. И не Арчи: Вова, Дмитрий, Джордж…
М-ое общество
Глава Первая: Огонь и Камень
1.
Первый запах пришёл ещё до рассвета — сладковатый, вкрадчивый, как запах печёных яблок из чужой печи. Юрий проснулся не от крика, а от этого запаха. Он лежал в темноте, слушая, как тикают стенные часы — тяжёлые, с маятником, доставшиеся от деда-смотрителя. Тик-так, тик-так. А между ударами вползал тот самый чужой запах. Он сел на кровати, босые ноги коснулись холодного пола. За окном, в узкой щели между ставнями, пульсировало нездоровое зарево — не утреннее, а рыжее, беспокойное.
На лестничной площадке уже стояла Анна. Не в ночной рубахе, а полностью одетая — в тёмном платье, поверх — кофта, на голове платок, завязанный под самым подбородком узлом, каким завязывают только перед долгой дорогой или бедой. В руках она держала узел из скатерти.
— Твои часы врут, — сказала она, не глядя на него. Голос был ровный, без дрожи. — Не пятый час, а конец третьего. Огонь искажает время. Он его пожирает.
Они не были ничем связаны, кроме тонкой нити соседства в деревянном двухэтажном доме в Заречье. Юрий — подмастерье в кузнице у старика Прокофья, Анна — помощница у попадьи Марии из церкви у Каменного моста. Они встречались на узкой, в две доски, лестнице, кивали друг другу, иногда обменивались не словами, а жестами: он подкидывал в её ведро с углём пару хороших поленьев; она оставляла у его двери глиняную миску с щами или пирогом с рыбой. Между ними висела невысказанная тишина, которая могла бы однажды стать разговором, но не стала. Теперь, похоже, и не станет никогда.
На улице царила странная, сонная паника. Люди выносили вещи, но делали это молча, будто под гипнозом. Женщина тащила за ножку перевёрнутый табурет. Старик нёс клетку с чижиком. Ребёнок плакал, прижимая к груди половину буханки чёрного хлеба. Грохот был отдалённый, как гром за горами, но воздух уже дрожал от жара.
— Бери, — сказала Анна, сунув ему в руки свой узел. В нём что-то звякнуло — наверное, тот самый медный таз, в котором она полоскала бельё. — Мы идём на мост. Каменный. Огонь воды боится.
Они пошли, вливаясь в медленную, похожую на похоронную процессию, реку людей. Юрий нёс узел и смотрел на спину Анны — прямую, негнущуюся. Казалось, она не бежала от огня, а вела его куда-то за собой. На мосту, сложенном из грубых серых валунов, стало чуть легче дышать. Ветер дул с реки, гнал на город дым, но здесь, на середине арки, была прослойка чистого, холодного ночного воздуха. Люди садились прямо на камни, ставили рядом свой скарб и смотрели, как горит их жизнь.
Их Заречье пылало. Не отдельные дома, а вся ткань района — бани, амбары, колодцы, заборы, скворешники. Пламя перекидывалось с крыши на крышу, как бешеный рыжий зверь, играющий в салки сам с собой. Юрий увидел, как рухнула крыша их дома. Не обвалилась, а именно рухнула — внутрь, испустив фонтан искр, похожих на золотых пчёл. Вместе с крышей рухнуло что-то и в нём. Он опустился на корточки, уткнув лоб в холодный камень парапета. Не плакал. Прото смотрел в камень, пытаясь найти в его шероховатой поверхности ответ на вопрос, которого даже не мог сформулировать.
Тогда её рука легла ему на затылок. Лёгкая, холодная.
— Не туда смотришь, — её голос прозвучал прямо над ухом, заглушая треск и вой. — Не на то, что уходит. Смотри на то, что останется.
— Что останется? — хрипло спросил он, не поднимая головы. — Пепел?
— Камень, — твёрдо сказала Анна. Она села рядом, подобрав под себя юбку. — Видишь эти валуны? Их привозили за тридцать вёрст, на плотах. Каждый весит больше лошади. Их клали в основание. Они пережили два паводка, три войны и теперь переживут этот пожар. Город — не дерево. Город — это камень. Наши жизни были соломой на этих камнях. Солома сгорит. Камни останутся. И на них можно будет положить новые брёвна.
Он поднял на неё глаза. Её лицо в отблесках далёкого пламени казалось высеченным из тёмного мрамора — высокие скулы, прямой нос, твёрдый подбородок. В её глазах не было страха. Была ясность. Та ясность, которая является либо от безумия, либо от абсолютного понимания того, как устроен мир. В эту ночь, под аккомпанемент гибнущего мира, они заключили молчаливый договор. Не о любви — о союзе. О совместном выживании в мире, который надо было отстроить заново.
2.
Город отстраивали не как раньше. Его строили
Юрий и Анна обвенчались в первой же отстроенной церкви — небольшой, ещё пахнущей сосной и олифой. Священник, сам потерявший в пожаре и дом, и библиотеку, совершал обряд быстро, будто торопясь поставить свою печать на этом акте гражданского возрождения. После венчания они получили ордер на комнату в новом доме на Преображенском валу — четырёхэтажном, кирпичном, с высокими потолками и печами, облицованными изразцами с синими цветами.
Юрий открыл мастерскую. Не кузницу — слесарную мастерскую по ремонту механизмов. Эпоха требовала точности, а не грубой силы. Спрос был бешеным. В Город, словно железные опилки к магниту, стекались люди. Со всей необъятной страны и из-за её пределов — из разорённых войной местечек, с голодных южных степей, с туманных северных окраин. Город был гигантской стройплощадкой, и он кричал от жажды — не воды, а рабочих рук и светлых голов.
Первым новым человеком в их жизни стал Иосиф. Он снял комнату через стенку и открыл часовую мастерскую. Маленький, сутулый, в неизменном жилете с потёртыми локтями, он казался больше похож на ночную птицу, случайно залетевшую в мир людей. В его витрине не было ни часов, ни украшений. Там, на бархатной подушечке, качался один-единственный, идеально отполированный маятник. Без циферблата, без стрелок. Просто маятник, отмеряющий не время, а его идею.
— Суета сует, — сказал он Юрию при первой встрече, пожимая его руку сухой, цепкой ладонью. — Весь мир — суета. Но ритм… ритм реален. Городу нужен ритм. Я слежу за ритмом.
Они почти не общались. Иногда пересекались у колонки во дворе, кивали. Пока однажды в мастерской Юрия не случилась беда. Ночью, из-за недоделанной проводки (новый дом, новые проблемы), вспыхнула искра, упала в ящик со стружкой. Огонь успели залить, но станок — сердце мастерской — был безнадёжно испорчен, обугленные шестерни намертво сплавились в чудовищную металлическую глыбу. Юрий стоял перед этим месивом, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Всё. Начало конца.
Иосиф пришёл без стука. Он постоял на пороге, посмотрел на обгоревшего монстра, на лицо Юрия.
— Подожди, — сказал он и вышел. Вернулся через полчаса с кожаным саквояжем, потёртым на углах. Поставил его на верстак. — Здесь. На новый. Не благодари. Проценты — ноль. Вернёшь, когда сможешь.