Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 57)

С этими словами он развернулся и пошел к далекому Космопорту.

Проблемы, спровоцированные Ндеми, не исчезли с его отлетом.

Нджоро пробурил рядом со своей хижиной скважину, и когда я пояснил, что кикуйю не роют скважины, а носят воду от реки, он ответил, что скважина, несомненно, приемлема, ведь это не европейская придумка, а идея народа тсвана, живущего далеко на юге от Кении. Я приказал засыпать все скважины. Тогда Коиннаге стал спорить, что в реке водятся крокодилы и что рисковать жизнями наших женщин ради бессмысленной традиции глупо, и мне пришлось пригрозить ему мощным таху, проклятием, в данном случае – импотенцией, прежде чем он согласился. Потом Кидого – он было назвал своего первенца Джомо в честь Джомо Кениаты, Горящего Копья. Однажды он заявил, что отныне его мальчика следует называть Джонстоном, и мне пришлось пригрозить ему изгнанием в другую деревню, прежде чем он сдался. Но, несмотря на это, Мбура сам изменил свое имя на Джонстона и ушел в далекую деревню еще прежде, чем я успел ему это приказать. Шима продолжала рассказывать всем, кто ее слушал, что я прогнал Ндеми с Кириньяги за его частые опоздания на уроки, а Коиннаге продолжал требовать компьютер с возможностями как у моего.

Наконец, юный Мдуту построил собственный вариант ограды с колючками для скота своего отца, он соединил травяные веревки и шипы и оплел ими столбы, на которых держалась ограда. Я приказал ее снести, и он с тех пор всегда уходил, когда остальные дети собирались вокруг меня послушать сказку. Я чувствовал себя голландским мальчиком из сказки Ганса Христиана Андерсена. Стоило мне заткнуть пальцем одну дыру, как поток европейских идей прорывался в другом месте. А потом произошло совсем странное. Некоторые идеи, очевидно, не были европейскими, и Ндеми никак не мог бы о них рассказать жителям деревни, но они проявились сами по себе.

Кибо, самая молодая из трех жен Коиннаге, вытопила жир из мертвого бородавочника и стала его жечь по ночам, создав первую на Кириньяге лампу. Нгобе, у которого не хватало силы в руках метать копье, изобрел очень примитивный лук со стрелами и стал первым кикуйю, использовавшим такое оружие. Каренья придумал деревянный плуг, который его бык мог тащить по полю, а его жены просто его направляли, и вскоре у всех остальных жителей деревни появились импровизированные плуги и причудливой формы приспособления для копания. Чужеродные идеи, дремавшие со времени создания Кириньяги, повсюду вырвались на поверхность. Слова Ндеми открыли ящик Пандоры, и я не знал, как его закрыть.

Я много дней одиноко сидел у себя на холме, смотрел вниз на деревню и размышлял, может ли Утопия развиваться и при этом все же оставаться Утопией.

И неизменно получался один и тот же ответ: да, но это будет не та же самая Утопия, а моя священная обязанность в том, чтобы Кириньяга оставалась утопией для кикуйю.

Убедившись, что Ндеми не вернется, я стал ежедневно посещать деревню, пытаясь определить, кто из детей самый умный и сильный, ведь для отражения натиска вторгавшихся в наш мир чужих идей требовались как ум, так и сила, ведь эти идеи начинали преобразовывать мир в то, чем он не должен становиться.

Я общался только с мальчиками, поскольку женщина не может быть мундумугу. Некоторым, вроде Мдуту, слова Ндеми уже заморочили головы, но те, кто не попал под его влияние, были еще безнадежнее, ибо разум не может открываться и замыкаться по желанию, а те, кто остался равнодушными к его рассказам, не обладали талантами, требуемыми от мундумугу.

Я стал расширять сеть поисков на другие деревни, уверенный, что где-нибудь на Кириньяге отыщется нужный мне ребенок, мальчик, способный отличить притчи, которые не только информируют, но и наставляют, от фактов, которые всего лишь информируют. Мне требовался Гомер, Иисус, Шекспир, кто-нибудь способный коснуться людских душ и аккуратно направить их на нужный путь.

Но чем дольше я искал, тем сильнее убеждался в том, что Утопии нельзя полагаться на подобных сказителей. Кириньяга словно разделилась на два совершенно различных лагеря: в одном были те, кто доволен жизнью и не испытывает потребности думать, а в другом – те, кого каждая мысль уводила все дальше и дальше от общества, которое мы стремились построить. У кого нет воображения, тот не сможет сочинять истории, а те, кто им наделен, станут создавать собственные притчи, сказки, которые не послужат делу упрочнения веры в Кириньягу и отражения натиска чужих идей.

Спустя несколько месяцев я был вынужден отступить: вне зависимости от причин других кандидатов в мундумугу не нашлось. Я размышлял, оказался ли Ндеми уникален, или же он в любом случае отверг бы мои наставления, даже не случись ему испытать влияние европейского компьютера. Возможно ли, что истинная Утопия не переживет поколения ее создателей, что в природе человека – отвергать ценности общества, в котором он рожден, пусть даже самые священные?

А может ли быть так, что Кириньяга никогда и не являлась Утопией, может, мы впали в самообман, полагая, что сумеем воссоздать навеки исчезнувший уклад жизни?

Я долго обдумывал такую возможность и в конце концов отверг ее. Если это правда, то единственным логическим выводом будет – уклад жизни исчез оттого, что европейские ценности оказались для Нгаи привлекательнее наших, а это просто было неправдой.

О нет, если во Вселенной существует истина, то ее проявлением как раз и выступает тот факт, что Кириньяга именно такова, какой должна была быть, и если Нгаи решил подвергнуть нас испытанию на прочность, столкнув нас с подобными ересями, тем слаще окажется конечная победа над ложью европейцев. Если людские умы чего-то стоят, то за них стоит сражаться, и когда Ндеми вернется, вооруженный фактами, данными и числами, я буду ждать его.

Битва получится одинокой, думал я, неся пустые бурдюки к реке, но Нгаи не позволит нам проиграть, дав нам второй шанс построить Утопию для Своего народа. Пускай Ндеми искушает мой народ Своей историей и бездушной статистикой. У Нгаи есть оружие, самое старое и самое верное, оружие, которым Он сотворил Кириньягу, сохранил ее чистой и нетронутой несмотря на множество напастей.

Я заглянул в воду и критически изучил это оружие. Оно казалось старым и хрупким, но я видел и скрытые резервуары силы, поскольку, каким бы мрачным ни представлялось мне будущее, это оружие не могло потерпеть поражения, покуда оно служит Нгаи. Оружие, не моргая, уверенно смотрело на меня, воплощая правоту своего дела. Это было лицо Корибы, последнего сказителя кикуйю, который готовился снова сразиться за душу своего народа.

Когда умирают старые боги

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЭЛИТА, критикуя научную фантастику, часто уверена в том, что, поскольку действие произведений происходит в других мирах и в другое время, они не могут отражать состояние человека. Справедливости ради, бо2льшая часть научной фантастики и фэнтези действительно больше касается «ну и дела» и «вжик», чем мотивации персонажей и последствий их действий. «Когда умирают старые боги» Майка Резника – исключение из этого правила. Это история, которая острым и болезненным способом блестяще рассказывает о состоянии человека.

Эта история основана на многочисленных конфликтах – поколенческих, культурных, политических, духовных и даже личных. Обычно для всего этого потребовался бы роман (или три), но Майк делает это так искусно, что несколько слов или сцена оказывают влияние на многие главы. Каждый персонаж действует в своих личных корыстных интересах; и то, что эти корыстные интересы работают на уничтожение друг друга, придает истории большое значение и делает ее очень трагичной.

В центре повести «Когда умирают старые боги» – очень человечный персонаж, стоящий перед чудовищным выбором, и Майк Резник не гнушается попросить его дать очень человечный ответ на проблемы, стоящие перед ним. Это замечательная история, и ее нелегко забыть.

САГА О КИРИНЬЯГЕ подходила к концу. Как бы Кориба ни пытался сдержать прогресс и создать культуру, существовавшую до того, как она была испорчена европейцами, он проигрывал битву дюйм за дюймом, а затем произошел инцидент, который раз и навсегда определил его будущее и будущее Кириньяги. «Когда умирают старые боги» в 1996 году был номинирован на премии «Хьюго» и «Небьюла» за лучшую повесть.

When the Old Gods Die. Первое издание в журнале Asimov's Science Fiction в апреле 1995 года.

Май 2137 года

Нгаи, Который правит Вселенной со Своего золотого трона на вершине священной горы Кириньяга, которую люди ныне зовут Кенией, сотворил Луну и Солнце и приказал им в равной степени господствовать над Землей.

Солнце должно было нести в мир тепло, и все создания Нгаи – процветать и расти под Его светом. Но даже Нгаи нужен сон, и во время Его сна Луна должна была присматривать за Его созданиями.

Но Луна оказалась двуличной и заключила тайный союз со Львом, Леопардом и Гиеной. Много ночей, пока Нгаи спал, Луна смотрела на Землю все время одной и той же стороной своего лица. В такое время хищники выходили на охоту – убивать и пожирать другие земные создания.

Наконец нашелся человек, мундумугу, знахарь и заклинатель, который понял, что Луна обманывает Нгаи, и стал думать, как решить эту проблему. Он мог бы обратиться к Нгаи, но был слишком горд для этого и заключил, что сам должен сделать так, чтобы пожиратели плоти больше не вступали в союз с ночной тьмой.