Майк Гелприн – Самая страшная книга 2016 (страница 79)
«…после чего избранная ложь будет сдана на постоянное хранение и сделается правдой»[26].
– Хорошо… Но я тоже искал встречи… с тобой, с другими… Все ответы в блокноте… Там твоя жизнь и твоя судьба…
Алексей глянул на жалкую книжечку, лежащую на грязном полу. В руке Цитатника по-прежнему была пила, но… она подождет. Как ждал он, все это время.
Он поднял блокнот.
– В самом конце, – сказал старик.
– Заткнись!
Алексей открыл блокнот на последних страницах. Листы были исписаны непонятными, но до боли знакомыми словами, которые дублировались: фраза на неизвестном языке, повторяемая раз за разом, – ползущие по бумаге змеи, шипевшие голосом профессора:
«…reditum[27]» – дочитал он про себя фразу.
И услышал хрустящую поступь снаружи.
Лицо профессора озаряло пульсирующее красное сияние. Источаемый свечами и фонариками свет разлился по салону, начал менять оттенок. Из чахло-желтого он стал болезненно-алым. Новое освещение превратило внутренности автобуса в кумачовую обивку огромного гроба. Цитатник почувствовал во рту привкус крови.
Кто-то взбирался на «пазик».
«Этого не может быть…»
Кузов вибрировал, отзываясь на тяжелые, неспешные шаги.
«Чьи?..»
Он знал, что скоро получит ответ. В его сознании расширялась сверкающая золотом трещина.
Профессор улыбался. Старик словно отдалился, сделался меньше. Алексей попытался дотянуться до него рукой, но не смог. Тело не повиновалось ему.
С «потолка» посыпался рдяный снег.
Первым в салон спрыгнул бугай. Руки мертвеца болтались плетьми, под подбородком влажно блестел глубокий разрез. Голова вернувшегося по дороге скорби покойника подергивалась. Бугай опустился на колени в передней части автобуса и положил подбородок на спинку сиденья, словно пристроил тяжелую ношу. Растрескавшиеся глаза смотрели на Алексея.
– Уходи, – проговорил Цитатник, прежде чем неведомая сила скрутила язык узлом, вдавило в жаркое нёбо.
Золотая трещина в голове росла: шире, шире. В нее сочилась черная патока.
В мир, раскрашенный всеми оттенками красного, проникали мертвые.
Физрук устроился на полу, рядом с Алексеем. Из ран, в которые превратились глаза, нос и рот, капала кровь. Мертвец наклонился, приблизив к лицу Цитатника две багровые дыры, к которым прилипли веточки хвои.
Алексей не был готов к подобному ужасу. Он чувствовал, как в трещину, кромсая о края прохода свое костлявое паучье тело, протискивается безумие.
Восковые лица приближались со всех сторон. Его жертвы: мужчины, женщины, дети – не только те, кого он убил сегодня, но и другие – наполняли автобус. Их тела бережно хранили раны, через которые вытекла жизнь. Мертвецы что-то говорили, это были не голоса, а жужжание, писк, лай.
Алексей глянул на профессора, но его место уже заняла скрипачка. В грудину покойницы был вбит гриф скрипки. Она конвульсивным движением подняла голову и посмотрела на Цитатника.
Он закрыл глаза, но под веки проникло алое сияние. Ослепило, обожгло, заставило закричать.
Цитатник понял, что снова может двигаться, поднял руку и дотронулся до своего лица. Мокрого, теплого.
Кто-то коснулся его руки. Алексей снова закричал, открыл глаза и увидел свою растопыренную пятерню. Подушечки пальцев блестели – слезы.
Мертвецы исчезли.
Затуманенный разум стремительно наводняли другие призраки: воспоминания. Узники прошлого с криками вырывались на свободу.
Заставленная склянками и медицинскими приборами халупа. Она казалась – тогда, в детстве Алексея, – настоящей лабораторией. Профессор был всегда гладко выбрит, наодеколонен, в накинутом на плечи белом халате. Позже Алексей простил маму – для разведенной женщины этот мужчина был эталоном, случайным подарком одиночества. Они надолго закрывались в комнате, а потом мама ждала неспешно отсчитанные купюры и уходила – на месяц или два. Оставляла сына в чужой квартире.
Первое время маленькому «Альберту» все нравилось: профессор дарил игрушки, включал фильмы, рассказывал о книгах на полках. Он привил Алексею любовь к литературе – породил Цитатника.
Затем все стало меняться. Беря игрушку, «Альберт» вздрагивал от удара молотка по жестянке, а в фильмы прокрадывались мрак и безысходность. У Алексея все чаще возникало желание что-нибудь сломать или разорвать, испортить. Про возможность вклинивания в видеофильм коротких врезок образа или внушаемого текста он, разумеется, тогда ничего не знал.
«Вставай, уродец, встава-а-й!» – будильник, от которого мальчик вжимался в кровать, подавлял, злил, напоминал о собственной никчемности.
Что с ним происходило на сеансах гипноза, Алексей не помнил – профессор ничего не рассказывал.
Разговоры по телефону походили на беседу иностранцев. Профессор сыпал малопонятными словами, обсуждая феномены расщепления личности, кодирование методом условного рефлекса и маркирование на вербально-бессознательном уровне. Говорил о противопоставлении афферентному синтезу информационных сигналов, рецепторных раздражителей, программ-кодов и мысленных картин. Цепочка нелепых слов – и только.
Когда мама забирала его назад, Алексей по дороге в школу часто замечал рядом с домом профессора других женщин с детьми – значит, не он один.
Алексей взрослел; взрослели и «важные научные эксперименты», как с хитринкой в глазах говорил профессор. Он просил никому не рассказывать, покупал молчание Алексея.
Другого парня звали Миша. Но профессор давал подопытным новые имена, подражая коллегам-предшественникам. Словно покрывал себя лосьоном с запахом аутентичности. Миша-Стэнли был «учеником» – отвечал на вопросы, Алексей-Альберт был «учителем» – спрашивал и наказывал за неверный ответ. Когда Стэнли в первый раз ударило током, Алексей испытал толику жалости. Но постепенно им овладел азарт. Каждого последующего увеличения разряда он ждал, нетерпеливо поглядывая на кнопку. Трещавший электрошокер провоцировал судороги – пальцы на руках Стэнли крючились, на напряженной шее вздувались вены. Стэнли умолял остановиться, но Алексей не слушал. «Эксперимент должен продолжаться». Когда изо рта «ученика» потекла белая пенистая масса, а по комнате разошелся запах горелой кожи, Алексей впервые испытал истинное наслаждение, чистые эмоции, которые захотелось вкусить с новой силой. Чтобы прекратить эксперимент, понадобилось вмешательство профессора.
– В тот раз ты был выше всяких похвал, – голос старика, распугав призраки прошлого, вернул Алексея в автобус, в настоящее.
– Что… когда… – Алексей испуганно глянул на профессора, будто привязан был он, Цитатник.
– Тогда, в заброшенной деревне. Помнишь? Стэнфордский тюремный эксперимент.[28] – Старик ухмыльнулся. Он изменился, словно помолодел, стал прежним профессором. Те же искры в глазах, тот же твердый поставленный голос. Не хватало лишь халата. – Ты не просто вжился в роль «надзирателя», Альберт, ты стал им. Предоставь я тебе полную свободу, «заключенные» никогда бы не…
– Хватит, – с трудом сказал Алексей.
Он поднялся с колен, звенящая боль расползлась по всей голове, омыла череп. Алексей хотел, чтобы она поскорей ушла, перестала мучить. Он знал, как это сделать: закончить поскорей. Убить старика и уйти, укрыться.
Грудь профессора вздымалась и опускалась под поршнем тяжелого дыхания. Цитатник зашептал пересохшими губами:
– Умереть очень просто, но иногда раньше, чем умереть, приходится пережить большие неприятности…[29]
Цитатник переложил садовую пилу в другую руку достал нож и занес его для удара. Эксперимент начинается, профессор.
– Omnia orta cadunt.[30]
Произнесенная стариком фраза оглушила. Вибрирующий звон сдавил виски, Алексей инстинктивно зажал уши руками – не помогло. «Omnia orta cadunt», – принялись повторять голоса. Женские, мужские, голоса детей, голоса его жертв. Твердили наперебой фразу, которую Алексей, казалось, слышал раньше – в прошлой жизни. Зачем, зачем они ее повторяют?!
Алексей изо всех сил зажмурился и закричал. Голоса стали громче. Позади, будто прячась за всеми, говорил кто-то еще. Профессор… тот профессор – из его детства. «Убьешь себя, когда услышишь это, – убеждал профессор. – Убьешь себя, когда услышишь это». «Omnia orta cadunt», – повторяли голоса. «Убьешь себя, когда услышишь это». Старик улыбался.
«Omnia orta cadunt», – смиренно произнес вместе со своими жертвами Цитатник.
Лезвие было холодным и острым. Прежде чем звякнуть о пол, оно оставило на шее идеально ровную, красную трещину. Ноги сделались ватными, словно лишенными костей. Алексей бросил на профессора туманный взгляд и рухнул между сиденьями перевернутого автобуса.
Упал в безголосую ночь.
В фантомное спасение.
Дом. Наконец-то он дома.
А красно-белую песнь тайги можно считать сном.
Ему удалось освободиться от веревки – сиденье не было привинчено к полу, в этом катастрофа сыграла профессору на руку Он спасся – случайная встреча с прошлым закончилась жизнью. Эксперимент надо довести до конца, а риск всегда остается риском.
Милицейский «уазик» подобрал его на трассе – искали пропавший автобус. Объяснения, проверка по месту, долгие часы в следственном отделе… все это позади, в заснеженных сновидениях.
Маньяк мертв, сердце старика еще бьется.
Разувшись, профессор прошел в зал, к окну. Через приоткрытые жалюзи проникал мутный свет вечернего неба. В комнате пахло затхлостью и одиночеством. Хорошие запахи – квартира скучала по нему.