Майк Гелприн – Русская фантастика 2010 (страница 69)
На сорок первом, как и в начале любой десятки, располагались: медкомплекс с изолятором для вирт-одержимых, франшиза полицейского участка и хозяйство рембригад. Медкомплекс, пирамида ленивых копов, октаэдр ремпрофилактики и ТО. И муниципальные здания, неказистые, слепленные из песчаника и коралла. Аким, не выбирая, отправился бы в любое из них, даже в обезьянник к копам-нойиб. Куда угодно, лишь бы там имелся регенератор. Или аптечка с обезболивающим.
Неподалеку, экономя чужое время и кислород, регулировщик направлял людской конвейер, равнодушный ко всему, кроме директив начальства, целеустремленный, когда надо перевыполнить план на ноль три процента, и апатичный вне офисов и нейроподключений. Взмах жезла, свисток, стоп машина, прыжок на месте, а вам направо. Если не туда и мимо, сменить полосу ой как непросто: топай до развилки. Вокруг столько маркетов, патинко и вирт-гаремов, что без регулировщика никак.
Подползти к тротуару Аким не пытался: затопчут, да и все. Конвейер — штука глупая, смелет в муку и не поперхнется.
Какие же вы сволочи, думал Аким. И я, наверное, тоже.
За пятнадцать минут, проведенных у стены, он сорвал голос. Оказалось, ненавидеть людей легко.
А ты бы помог куску дефектной плоти, статус которого определяется быстрее, чем КЗ ошпарит мозги дроида? Теперь, когда инфопланта нет… Вон стоят, трое. Шакалы! Аким скривился и плюнул.
Два парня и девушка. Лицо красотки доступно похотливым взорам, голова не покрыта, лодыжки и плечи обнажены, в цепких пальцах бубен — костяной обруч обтянут истертым джатексом. Парни молоды: бороды не отросли — куцые нити на подбородках и щеках. Тощие тела завернуты в кошмарные рубища из поливинилхлорида. Что-то напевая — слов не разобрать, — троица тыкала пальцами в двадцать восьмого.
Кто они? Чего хотят?!
— Что вам надо?! Что?!
Оборванцы танцевали под грюканье бубна.
— Помогите! Кто-нибудь!..
Ни намека на сочувствие.
В однородной массе прохожих — креветочном пюре — мелькнул знакомый хиджаб, салатовый с золотой вышивкой-биосхемой. Из-под платка вывалилась кокетливая россыпь длинных, ниже поясницы, косичек, которые так приятно трогать, когда они ласкают плоский — ни грамма жира — живот, щекочут лицо и опадают на широкие мужские плечи.
— Малика! — просипел Аким, силясь подняться, и охнул от боли, прострелившей ногу. Малика, подруга дней и ночей, первая и единственная, не обернулась. Могла себе позволить: не шестеренка механизма с энным уровнем дублирования — руководитель лаборатории по исследованию реликтовых видов, начинающий теорпрограммист, красавица с рейтингом двадцать пять. Такие не оборачиваются на невнятный оклик из-за спины — предосудительно. И даже если бы взглянула украдкой — не заметила бы: трудно проникнуть за грань восприятия.
— Малика! Стой, я сказал!!! Малика!..
Миг — и зеленый комби затерялся в толпе быстрее, чем исчезает моноцикл, стартующий на ста двадцати в час. Боль не отпускала, жевала голень острыми зубами, и двадцать восьмой не выдержал: завыл, скребя шероховатый пластик тротуара.
— Будьте вы прокляты! Прокляты! — Древнее, запрещенное ругательство. Никто не повернул головы.
Как двадцать восьмой попал сюда? Зачем?! В памяти провал — шахтой по добыче магмы.
…парковка.
Черная капля скарабея, служебного мобиля: серия К передвигается по гигаполису на бронированных модифах.
…салон отказывается впустить хозяина. Банальный сбой системы. И боль. Резкая, ниоткуда. Аким падает на пластик стоянки. Боль дергает руку, впивается в колено, рвет пах. Брызжет кровь, мешаясь с графитной смазкой. Сама по себе поднимается нога — нет контроля! — протискивается в возникшие из пустоты захваты. Перед широко раскрытыми светофильтрами двадцать восьмого материализуется скальпель, акулий резец в обрамлении титана. Скользит по щеке, упирается в кадык: дергаться не надо, смертельно опасно и бесполезно. Пленник сглатывает слюну, молчит.
Скальпель впивается в плоть. Анестезии нет, рот непроизвольно раскрывается, исторгая вопль…
…и темнота. Из темноты — лицо. Вот откуда боль, вот кто виновен. Резец не парит в мареве, срыгнутом эйр-системой, но прихвачен к фалангам агрессора.
Аким вглядывается в лик врага, собирая во рту слюну, чтобы хоть как-то отплатить за унижение и боль. Враг — молодой парень, из тех, кого учителя называют дервишами: черные круги под глазами, морщины на лбу как шрамы, губы — сплошная язва. Дервиш, иначе не скажешь. Безумец-невидимка, в недозволенных медитациях и молитвах обретший способность растворяться в пространстве и «сгущать» тело, где и когда вздумается.
Аким вздрагивает: вот так встреча. Парень бросился в глаза на лекции в Университете Личности, где Аким преподавал основы индивидуальности и достиг немалого успеха, неутомимым трудом заслужив нынешнее положение. Аким — кандидат на получение научной степени, как минимум престижной, как максимум гарантирующей свободное оплодотворение. Малика днем и особенно ночью изо всех сил мечтает о том, как станет матерью и — сама! — воспитает детей. Подобные грезы — явное отклонение от нормы, почти извращение. Но… подопытные крысы спариваются не только для удовольствия.
«Аким, — страстно шептала жена, ускоряя ритм, — ты хочешь продолжить род?..»
Боль — падальщица у трупа: грызет ногу, выискивая, чем бы насладиться, изгваздать острое рыльце. К-28 слабеет с каждой минутой.
— Помогите!..
Нет ответа.
Людской поток. Термопласт упирается в спину.
Разве Аким мог самостоятельно дойти сюда? Или доползти? Нет, конечно, его бросили. Дервиш с дружком и эта, непокрытая, больше некому. Освежевали, будто овечью тушку, и оттащили к блочной развязке. Сцедили сквозь зубы шанс на спасение — медики рядом, копы еще ближе? Или возжелали усилить страдания жертвы, кинув вблизи тысяч людей?
Под хребтом эстакады завис полицейский сканер — обычный, диаметром с мяч для файтинга. Прошелся над толпой, поведением напоминая ремонтный бот, привлеченный сигналом неисправного механизма. В полис-пирамиде, где копы дуреют от безделья и отращивают бока, пожирая тонны кебабов, на «картинку» поглядывает оператор.
— Эй, — захрипел Аким, — я ранен…
Сканер приблизился — полосатый, сине-белый шар. Несколько секунд изучал скорчившегося двадцать восьмого, а затем — Аким мог поклясться — пренебрежительно отвернулся и, взмыв над людским морем, застрекотал винтами по неотложным патрульным делам.
Роботом управлял планетарный Искин, в подчинении которого находились не только полицейские сканеры — вообще все. И Хозяин Сущего отказал Акиму в праве называться человеком!
— Тварь! Отрыжка даджжала!!! — выкрикнул Аким. Дико хотелось, чтобы неуничтожимый сканер взорвался, рассыпался дождем осколков. Вспомнились истории об изгоях и не прошедших контрольную сверку. Двадцать восьмой пропускал глупые байки мимо ушных мембран, не желая верить в домыслы стрингеров. И вот тебе — вляпался…
…Полумрак парковки, в трещинах бетонных колонн — фосфоресцирующая плесень. И, как назло, никого поблизости. Двадцать восьмой тяжело дышал. Он не мог поверить в этот бред! Вспышка боли — запредельно яркий фейерверк в светофильтрах. Скальпель вонзился в голень. Не во сне, а наяву.
— Нет! Не на-а-а-ада!!! — завопил Аким.
— Надо. Еще как надо. — Грязные ногти вцепились в ногу, рывок — и дервиш сжимает окровавленный кусок плоти, инфодовесок, оплетенный трубками сосудов. — Тебе надо. Ты же плодотворно творческий.
— Я?!
— Ты. Конструктивно измененный. Давай теперь, приспосабливай среду.
За спиной дервиша возникли две тени. Миг — и трансформировались в людей: скуластого парня и худенькую девушку. Улыбаясь, глядели на Акима.
— Помогите, — прошептал двадцать восьмой, вызвав хохот троицы.
— Обязательно поможем, не сомневайся.
Цепляясь нитью за колтуны волос, дервиш снял ожерелье. Аким моргнул, еще раз, и еще… Нет, зрение не обмануло: бусины — самые настоящие инфопланты! Десятка два, не меньше. Парочка детских личинок. Пяток стариковских куколок. Остальные — примерно одного размера и окраса.
— Нравится? — Девушка заметила взгляд Акима.
— Нет! Нет!!!
Дервиш расхохотался, ловко распаял оптоволокно, заострил скальпелем кончик и…
…нанизал окровавленный инфоплант.
Очередной трофей пополнил коллекцию.
Двадцать восьмой потерял сознание.
Тогда.
Не сейчас.
«Процесс индивидуализации рассматривается как вторичный по отношению к социализации… рефлексивное обособление человеком своего «Я» от исполняемых им социальных ролей… в ситуациях общения… через культивирование способностей в актах деятельности…» Дервиш скакал у черного хитина скарабея, подволакивая ногу, пуская слюни и невпопад цитируя выжимки из лекций. Едва Аким лишился инфопланта, невидимка приобрел вполне конкретные очертания.
Без инфопланта Искин не мог транслировать единственно верную картинку. Взамен двадцать восьмой получил реальность, в которой существуют не только законопослушные граждане.
И бартер ему не понравился.
Воспоминания…
…грязный оборванец, нелепый на фоне белых воротничков и строгих девичьих никабов. Чужак, как и студенты, законтачил ЦНС с университетской сетью, а значит, и с лобными долями Акима — дабы напрямую перенимать мудрость преподавателя, по традиции озвученную вслух. Надежно пришабренный экзо позволял двигаться по аудитории без отрыва от сети, надзирая за юным поколением, буйным и шаловливым. Студенты обожают тискать студенток под партами. А ведь до совершеннолетия ни-ни, да и после — только вступив в законные отношения.