Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 34)

— Успел. Бедняга Мюке… Предпоследний вампир.

Далия Трускиновская

Шлюха

Ресторанный столик был на двоих. За ним и сидели двое — старший бухгалтер одной скромной провинциальной фирмы Иван Антонович Соколов и экономист оттуда же Игорь Петрович Босягин. Соколов был солидный мужчина под пятьдесят, Босягин — столь же солиден, но чуть за сорок.

И поди ж ты — разница в возрасте у них была лет пять, а как сказалась на мировоззрении! Соколов пришёл в ресторан, желая просто пообедать, — сегодня истекал срок их совместной командировки в этот почти европейский город, и они, подбивая бабки, не успели вовремя поесть. Так вот, Соколов хотел вкусно пообедать и немедленно идти в гостиницу. Они вылетали домой завтра, самым ранним рейсом, и встать должны были не позже половины шестого.

А юный Босягин пришёл сюда не обедать, а ужинать. Вот так! Ужинать, наслаждаясь музыкой, обслугой, деликатесами, пивом… что там у них ещё в прейскуранте? Может, и потанцевать, если будет кого пригласить. Может, и познакомиться с партнёршей поближе. Может, и ещё чего обломится. Он ещё не чувствовал себя настолько дряхлым, этот шалунишка Босягин, чтобы в такой вечер мечтать о гостиничной тахте.

Оба командировочных заказали тем не менее один джентльменский набор, являвшийся для Соколова — обедом, а для Босягина — ужином. Салат «Летний», что-то экзотическое под майонезом, мясное ассорти, фирменный шницель с грибами, пива, фирменного же, два кувшина и одну на двоих мисочку с солёными орешками, которую и принесли им первой. Босягин грыз орешки и озирался охотничьим взором.

Вскоре он обнаружил искомое.

Неподалёку за таким же двухместным, прилепившимся к стене столиком сидели две нарядные женщины. Одна — маленькая блондинка, вся такая пушистая и шустрая, другая — тёмно-рыжая, с гладко зачёсанными волосами, в обтягивающем, как чулок, платье. Рыжая ему понравилась больше. Босягин, мужчина крупный, чтоб не сказать — пузатый, женщин предпочитал своего роста, но тонких до невозможности. А эта была как раз такая.

После небольшого перерыва на эстрадку взобрался оркестр и, дожёвывая, стал разбирать инструменты. Босягин, бросив шницель на середине, подобрался, готовясь к броску. Мало ли кто вздумает пригласить рыжую первым и оставить её за собой на следующий танец? Главное было — схватить её вовремя.

Ему это удалось.

Танцевали они молча. Странно, но лицо и повадка рыжей не располагали к заурядному трёпу, а незаурядного ему сказать было нечего. Положение спасла пушистая подружка. Когда Босягин отвёл свою даму на место, она встретила их, будто любимых друзей, вернувшихся из кругосветки. Босягин остался стоять у столика, а через несколько минут подозвал официанта и попросил поменять два двухместных столика на один нормальный.

Потом он знакомил с девочками Соколова. Соколов в восторг от этой затеи не пришёл, даже явственно покрутил носом, а когда подружки смылись на минутку, сказал Босягину, что он об этих дамах думает.

Собственно, Босягин и сам это заподозрил — когда блондинка потребовала шампанского. Рыжей оно не понравилось, блондинка велела подать другую бутылку, и при этом обнаружилось её близкое знакомство с официантами — она всех их звала по именам.

У Босягина было две логики. Одна — логика женатого человека, не обременённого лишними доходами. И другая — командировочная. Логика домашняя оперировала такими категориями, как репутация и покой домашнего очага, банкнотами (на личные расходы) — не более сотни. Командировочная логика была совершенно анархична, принципа придерживалась следующего: «Однова живём!», и Босягин хоть сутки, а проводил в гусарской гульбе, не заботясь о последствиях, тем более что обратный билет уже лежал в кармане.

Так вот, командировочная логика внушила Босягину, что подвыпившие подружки во хмелю тем более очаровательны и сговорчивы, что непременно нужно уложить Соколова в постель к пушистой блондинке и что раз тебе, только что выдувшему трёхлитровый кувшин пива, с зазывным хохотом предлагают коктейль из шампанского с коньяком, то нужно пить и не кочевряжиться.

Когда они вчетвером оказались на ночной улице, блондинка уже пела громким и довольно фальшивым голосом, рыжая непременно желала танцевать на проезжей части, Соколов хотел продекламировать какое-то с детства любимое стихотворение, и вся эта художественная самодеятельность безмерно радовала Босягина.

Была, правда, мыслишка о том, что номер-то они с Соколовым занимают один на двоих и что никакой швейцар просто так не пустит их в этот номер с двумя пьяными бабами. Денег же они просадили прорву, Босягин выложил всё подчистую, Соколов тоже шуршал последними бумажками, и сунуть швейцару в лапу уже было нечего…

Потом Босягин в каком-то сквере лез целоваться к рыжей, потом они оказались со своими поцелуями в телефонной будке и вообще за этим делом не заметили, куда это подевались Соколов и блондинка.

Босягин пытался прокрутить перед внутренним взором плёнку с послересторанными шатаниями, но видел только два лица — рыжей и блондинки, два лица, прижавшихся щекой к щеке, и губы рыжей шевельнулись беззвучно, а блондинка опустила глаза и чуть заметно кивнула. Соколова же в этом кадре не было вовсе.

Безмерно обиженный на Соколова за его эгоизм, Босягин побрёл туда, куда вела рыжая, — скорее всего, к ней домой. Девица же развлекала его как могла — тараторила и сплясала-таки на безлюдной улице. Странный и жутковатый был у неё пляс, и меньше всего понравилось Босягину, как он вдруг прервался. Рыжая замерла в закрученной позе, словно вслушиваясь в ночь, и с её лица сползла маска плясового пьяненького азарта, а прорезалось безумное напряжение — и обернулось гримасой нестерпимой боли. Но это длилось всего лишь две секунды, одну — напряжение, другую — боль.

Рыжая провела Босягина какими-то задворками и внезапно распахнула перед ним дверцу сарая. Без всяких раздумий Босягин вошёл.

Сарай был такой, какому место на самой что ни на есть окраине, — с рухлядью, небольшим окошком, застеклённым осколками, и поленницами вдоль стен. На полу лежал реликтовый матрас.

Если бы законная супруга Босягина предложила ему выполнить супружеский долг на таком вот матрасе, он бы потребовал развода. Но то была домашняя логика. А командировочная допускала и матрас, приютивший Бог весть сколько пьяных парочек. Потому Босягин сел, где велели, и только одна мысль смущала его — не раскочегариться бы настолько, чтобы раскидать по этой грязюке одежонку… И вообще — голым телом на такую мерзость?.. Брр…

Вдруг послышался гул, рёв, в окошко хлынул свет и побежал, понёсся по стенам. Босягин с трудом, но сообразил, что сарай стоит возле железной дороги и что это проносится ночной тяжёлый состав.

Видимо, рыжая хорошо знала про этот эффект летящего света. Она закружилась в дьявольских лучах, и её волосы, стянутые на затылке, вдруг оказались распущены и заплескались о плечи и спину. Потом и платье поползло с неё куда-то вниз, а под платьем не было решительно ничего, и Босягин нетерпеливо протянул руки. Он уже был готов! Но она всё кружилась, то приближалась, то отступала, и платье тоже то всползало выше, то соскальзывало, обнажая то играющую спину, то маленькую грудь.

Потом рыжая решительно подсела к Босягину, легко толкнула его, он со смехом откинулся и распростёрся на матрасе. Она же, прижимаясь, стала расстёгивать на нём рубашку. Босягин вздохнул и позволил шалой волне захлестнуть себя.

Но было что-то странное в том, как вела себя эта знакомая по многим командировочным подвигам волна.

Босягин, конечно же, притянул к себе рыжую, конечно же, закрыл глаза и наугад тискал то грудь, то бёдра, и раздвигал эти послушные бёдра, и одновременно дёргал молнию своих штанов… Всё это он проделывал в обычном для таких ситуаций темпе, горя от нетерпения, и всё же…

Должно быть, Босягин был недостаточно пьян. Он почувствовал, что та сила, которую он готовился сейчас употребить в дело, уже выходит из него ровными толчками, что его бёдра уже колеблются, что дыхание уже ускорено… Но он отлично сознавал, что близость ещё не наступила!

Босягин открыл глаза.

Он лежал на спине. Рубашка была расстёгнута и сдёрнута с плеч. Рыжая стояла над ним на коленях, оседлав, но не соприкасаясь. Глаза её были закрыты, но Босягин ощутил пронизавший накрашенные веки тяжёлый и давящий взгляд. Руки женщины трепетали над его ключицами. Он увидел растопыренные пальцы и ощутил сотрясение тоненькой прослойки воздуха между ними и своей кожей.

Вдруг этот трепет и эти два прохладных пятна от её ладоней на его коже сместились ближе к подмышкам. Босягин опять ощутил странные толчки, они и не прекращались, он продолжал с силой втискиваться в тело женщины, да только тела-то и не было! Ему стало страшновато, он захотел оттолкнуть рыжую, но рука не поднялась. Сила, сила с каждым толчком выходила из него! Силы оставалось ровно настолько, чтобы дышать и смотреть!

Босягин понял, что умирает.

Смерть была настолько некстати, не вовремя! Он не подготовился к мысли о ней долгими годами старости или месяцами болезни. Он был настолько здоров, что не считался с её возможностью, кроме как в шутку, — мол, меня из этой траханой конторы только ногами вперёд вынесут… В его жизни не было места этому жуткому, морозом по коже, словечку. Жена так же здорова и энергична, как он, бодры дети, бодры старики-родители и с той, и с другой стороны. Похоронных процессий — и то годами не встречал, они повывелись с улиц. Кладбище за городом… Чего же ещё?..