Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 19)
— Вы уверены, что это не обыкновенное хулиганство? — спросил старший патруля.
— Уверен ли я?! А вы почитайте доклады ваших коллег, я же не в первый раз заявление делаю! Каждый месяц по десятку машин…
— Сливают бензин? — предположил младший.
— Но зачем
Старший патруля присел на корточки и коснулся пальцем двух круглых отверстий в бензобаке.
— Вот и он, как вы, приседал.
— Что? Вы видели преступника?!
— Говорю же, почитайте доклады. Один раз видел, случайно. Высокий мужчина, как только углядел меня, дал дёру. А сперва, когда я его заметил, он как раз присел и… хм…
— Что?
— А-а, ладно. Всё равно смеяться будете. — Хозяин перехватил хмурый взгляд полицейского и решился-таки: — Ну, этот хмырь, он будто лизал машину. И бормотал что-то вроде «овечка ты моя, овечка». Бывают же такие психи! Так вы его поймаете, сержант?
— Обязательно поймаем! — бодро солгал старший. — Куда он денется!
Николай Калиниченко
Дождь над Ельцом
Эта история случилась со мной давно, ещё при Советах. Я учился тогда во втором классе, а точнее, готовился перейти в третий. Летние каникулы мне довелось провести в старинном городе Ельце — бабушка хотела показать внука родне.
Скорый поезд отправился из Москвы в полночь, чтобы достичь ранним утром пустынного елецкого перрона. Мы неторопливо спустились на платформу, распрощавшись с весёлым пожилым проводником. Тот отвернулся было к другим пассажирам, но вдруг схватил меня за плечо.
— Ну-ка, держи, — и сунул мне в ладошку надорванный оранжевый билет.
— Это зачем? — удивился я.
— На счастье, — подмигнул проводник. — Храни его и не выбрасывай, пока не сядешь в обратный поезд.
Я сунул билет в карман шортиков и поспешил навстречу бабушке, которая с недовольным видом шла ко мне по платформе. Ребёнком я был тих и мечтателен, постоянно витал в облаках и часто терялся, за что был неоднократно наказан старшими. В этот раз тоже не обошлось без нравоучений. Я был схвачен за руку и препровождён в здание вокзала. Посреди гулкой мраморной залы нас ожидала тётя Клава. Маленькая, плотненькая, облачённая в строгое чёрное платье и белую сорочку, она походила на престарелую школьницу. Из скромного туалета выделялась только массивная брошь, скрепляющая ворот тёткиной рубашки. В оправе потемневшего серебра покоился крупный овальный камень цвета грозового неба, рассечённый сверху вниз ослепительно-белой прожилкой, ветвящейся у основания, точно самая настоящая молния.
Лицо Клавдии напоминало плакат «дары пекарни»: между сдобными булочками щёк прикорнул маленький калачик носа, поляницу большого лба венчала короткая шевелюра седых волос, торчащих как попало, точно рожь после дождя, — и всё это было обильно посыпано толстым слоем пудры. Из центра хлебного великолепия доброжелательно поблёскивали глазурованные конфетки блекловатых голубых глаз. Губы тётка всё время держала поджатыми, и это сильно портило её образ, внося фальшивую нотку в положительный экстерьер.
Родственницы обнялись и расцеловались. После этого Клавдия переключилась на меня и, так как от лобзаний я категорически отказался, сразу принялась охать и ахать: «Как подрос! Как подрос! И глаза мамины, а нос-то, Люба, нос-то твой!» Как видно, ритуал встречи был отработан годами и жёстко протоколирован, потому что, обсудив с поддакивающей в нужных местах бабушкой мой внешний вид, Клава совершенно успокоилась, «выключила» улыбку и вполне будничным, даже суховатым тоном пригласила нас в машину.
Обшарпанная жёлтая «Волга» стояла на парковочном пятачке прямо перед зданием вокзала. Смуглый водитель в тёмно-коричневых брюках и светлой клетчатой рубашке с коротким рукавом стоял, прислонившись к капоту, и обстругивал перочинным ножом деревянную дощечку. Его глаза скрывались за стрекозиными окулярами старомодных тёмных очков. Большая клетчатая кепка бросала тень на прямой нос и пухлые губы. Завидев нас, он с недовольством отбросил палочку и открыл дверь машины.
— Доброе утро, прошу.
Его голос был тихим и странно воркующим, без громких московских гласных или нарочитого вологодского оканья, словно каждое слово завернули в мягкую рогожу.
Тётя Клава с бабушкой забрались на заднее сиденье, а я, как большой, устроился впереди. Водитель опустился рядом. От него исходил резкий запах табака, смешанный с чем-то ещё, едва уловимым и очень знакомым. Мужчина опустил правую руку на рычаг переключения передач, и тут я заметил, что на правой руке у него не хватает безымянного пальца.
— Можешь опустить стекло. А то у меня тут, как на складе, — милостиво разрешил он. — Крути эту ручку на себя. Сильнее! Вот молодец.
— До конца не открывай — простудишься, — всполошилась бабушка. Она, как видно, ещё переживала, что не уследила за мной на перроне.
Мы тронулись неожиданно плавно и устремились по пустынной в этот час дороге в направлении города.
— Извините, пожалуйста… — обратился я к водителю, не решаясь сразу задать беспокоящий меня вопрос.
— Про палец спросить хочешь? — улыбнулся тот краешком рта и, не дожидаясь ответа, сунул мне под нос искалеченную руку. — Это фашист меня пометил.
— Вы воевали? — удивился я, пытаясь сопоставить бодрый вид водителя с отдалёнными событиями Великой Отечественной.
— А то, — ухмыльнулся водитель. — Всю оккупацию в подвале с крысами провоевал. Да только любопытство замучило. Страсть как хотелось на немца живого поглядеть. Вот и поплатился. Схватили меня, значит, ладонь к столу прижали и палец — чик.
— Яша, — в голосе тёти Клавы слышалась лёгкая укоризна, — ты зачем мальчика пугаешь? На заводе он руку повредил. Лет пять уже прошло.
За окнами машины тянулись однообразные панельные дома, точно такие же, как и на окраинах столицы. Я даже слегка заскучал. На заднем сиденье бабушка с тёткой громко обсуждали последние новости — телевидение сблизило центр и провинцию.
Наконец типовая застройка осталась позади, мы выбрались на открытое пространство. Впереди показалась акватория широкой спокойной реки. Её блестящее зелёное тело было рассечено сразу двумя мостами. Дальний берег, высокий и обрывистый, пестрел разноцветными треугольниками двускатных крыш, над которыми царил белый утёс большого собора. Пять глав, увенчанных куполами цвета январской ночи, четыре малые по краям и одна большая в центре представились мне неусыпной стражей, хранящей заповедную землю от посягательств внешнего мира.
— Сосна, — проворковала тётка.
Я принялся оглядываться в поисках упомянутого дерева.
— Река, — водитель закашлялся, — так называется.
«Волга» прибавила скорость и резво влетела на мост, стремительно пронеслась по нему, подпрыгивая на обитых металлом балочных швах, преодолела крутой подъём и ворвалась в город. Я прилип к окну, разглядывая старинные дома с высокими оштукатуренными цоколями и ветхими деревянными поверхами.
Время словно застыло здесь и даже как будто потекло вспять, медленно поглощая редкие современные постройки.
«Волга» миновала центральную площадь, окружённую приземистыми коробками общественных зданий с неизменным каменным Ильичом в центре. Дальше потянулись узкие проулки, угрюмые фасады за глухими заборами. Вскоре я уже не мог точно сказать, с какой стороны мы приехали. Наконец, сопровождаемые громогласными напутствиями братии цепных псов, мы покинули этот лабиринт и оказались на относительно широкой улице. Машина, скрипя подвеской, неловко подпрыгивала на неровной щебёночной дороге.
— Обещались положить асфальт ещё весной, а воз и ныне там. Бесхозяйственность! Сталина на них нет! — пожаловалась тётка и тут же, почти без перехода: — Ну, вот и приехали. Слава богу!
Дом, в котором выросло не одно поколение моих предков, выглядел надёжным и основательным, точно зажиточный пожилой крестьянин. Ровно оштукатуренные стены цвета яичного желтка были отделены от крыши узким резным карнизом. Единственный ряд окон располагался на высоте человеческого роста и был снабжён внушительными ставнями из толстых крашеных досок, укреплённых железными полосами. Ставни по большей части оказались открыты, за мутноватыми стёклами виднелись горшки с геранью. Исключение составляли только три окна небольшой ротонды, выступающей из плоскости фасада.
Неизгладимое впечатление произвели на меня ворота. Выкрашенные в тёмно-зелёный цвет еловой чащи глухие створки, слегка провисшие на массивных кирпичных столбах, имели не менее трёх метров в высоту и создавали ощущение нерушимой твердыни. Калитка была под стать воротам. Поперечная щель почтового ящика наводила на мысль о крепостных бойницах.
Тётка извлекла из потрёпанного ридикюля огромную связку ключей и принялась выискивать нужный. Наконец ключ от калитки был обнаружен.
— Вот, возьми открой. — Клава протянула связку бабушке. — Я пока с водителем закончу.
Старинный замок оказался механизмом своенравным. С характером. Прежде чем открыть путь в родовое гнездо, он заставил нас изрядно попотеть. Я пропустил бабушку вперёд и оглянулся. В светлом прямоугольнике дверного проёма были видны жёлтый багажник «Волги» и тётя Клава, стоящая перед долговязым шофёром. Слов я расслышать не мог, но, похоже, тётка была чем-то недовольна и сейчас отчитывала водителя. Одной рукой она нервно теребила ворот рубашки, а другой беспрестанно жестикулировала, словно регулировщик на перекрёстке. Мужчина стоял перед ней, ссутулившись и опустив голову. Смуглые руки безвольно висели вдоль тела. В дорожной пыли дымилась недокуренная папироса.