Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 18)
— А вот спросить бы у неё, — свистящий шёпот, судя по интонации, принадлежал всё той же молодой девушке, которую звали Альмира, — когда в последний раз она видела Жанну…
— Спросить вы, разумеется, можете, — мужчина был по-прежнему терпелив и вежлив, — но ответа никакого не получите. Моя мать, к сожалению, страдает очень тяжёлой формой болезни Альцгеймера, в просторечии называемой склерозом… Кроме того, она уже давно ничего не говорит…
Кто-то подошёл почти вплотную к кровати Жанны. Скрипнули половицы.
— Эй, вы меня слышите? Слышите меня, а?
— Да не лезь ты к больному человеку, — сказала женщина, стоявшая, судя по всему, у самой двери. — Видишь же — спит она… Ох, старенькая она совсем у вас, седая совсем… Сколько же ей лет?
— Меньше, чем кажется, — сухо ответил мужчина. — Ну, ваше любопытство удовлетворено наконец? Вы убедились, что никакой Жанны здесь нет?
Он снова зевнул. «Бедный, — подумала Жанна, — ему, наверное, также до смерти хочется спать, а эти женщины прицепились к нему с какой-то Жанной… Жанной… Это же меня звали Жанна — когда-то давным давно, когда я жила совсем в другом месте, где было светло и красиво и всегда пахло цветами и свежестью… и я любила кого-то… Почему же я ничего не помню?»
— Пойдём, Альмира, — сказала женщина у двери. Голос её погас, стал бесцветным и тихим, словно из него ушла вся жизнь. — Пойдём, не тревожь больного человека…
Жанна открыла глаза. Ярко горела лампочка под потолком, и в её безжалостном свете она увидела девушку со смутно знакомым скуластым лицом, сидевшую на корточках напротив кровати, высокого мужчину, стоявшего у неё за спиной, и худую сутуловатую женщину с измученными, больными глазами. Все трое смотрели на неё, словно чего-то ожидая.
— Проснулась, — громко прошипела скуластая, обернувшись к остальным, и снова повернулась к Жанне. — Здравствуйте, меня зовут Альмира, я подруга Жанны. Вы помните Жанну?
Жанна медленно опустила ресницы. Почему эта девушка задаёт ей такие глупые вопросы? Ей показалось, что какие-то смутные воспоминания понемногу проступают сквозь пелену белого забвения. Вот та женщина с усталым и несчастным лицом… сколько раз она склонялась над кроваткой маленькой Жанны?..
— Мама, — прошептала она, чувствуя, как из глаз начинают литься крупные неудержимые слёзы, — мама…
— Ничего она нам не скажет. — Женщина отвернулась. — Пойдём, Альмира, только время зря тратим…
— Неужели не помните? — не сдавалась скуластая Альмира. — Такая красивая, с пушистыми белыми волосами, классная такая девочка?
— Это я. — Жанна постаралась произнести это как можно более отчётливо, но получился неразборчивый шёпот. — Это я — Жанна…
— Ну, извините, — с сожалением сказала Альмира, выпрямляясь во весь рост и зачем-то отряхивая колени. — Да, не хотелось бы мне заболеть склерозом…
— В милицию мы всё равно обратимся, имейте в виду, — повернулась она к мужчине. — Так что для вас это так просто не закончится, не надейтесь…
— Не буду вам препятствовать, — ответил мужчина и снова зевнул. — Но на сегодня, надеюсь, у вас всё?
— До свидания. — Альмира вдруг вновь наклонилась и заглянула Жанне прямо в глаза. — Не сердитесь на нас, хорошо?
Скрипнули половицы, щёлкнул выключатель — свет погас. Мама, Альмира и зевающий мужчина исчезли из мира Жанны.
Где-то невообразимо далеко стукнула, закрываясь, тяжёлая дверь. На мгновение Жанну посетило странное, пугающее видение — оскаленные волчьи морды, ухмыляющиеся в спину незваным гостям. «Заснуть, — подумала она, — скорее заснуть и убежать от этого тягостного, непонятного бреда в покой, тишину и пустоту…»
Видимо, ей это удалось, потому что, когда Жанна вынырнула из забытья в следующий раз, во рту у неё было сухо и мерзко, как случается после долгого сна. Жанну разбудили странные звуки — кто-то, сидевший у неё в ногах, всхлипывал, закрыв лицо руками. Сначала она не могла разобрать ни слова, но временами прерывистое бормотание становилось понятнее, и тогда ей казалось, что она различает целые фразы.
— Прости, прости меня… я не хотел этого… не хотел… всё получилось совсем не так… я не смог остановиться… Почему, ну почему ты разрешила мне войти?..
Он хныкал, подвывая, словно обиженный ребёнок, и Жанне вдруг стало смешно. Когда-то, миллион лет назад, совсем маленькой девочкой она играла во дворе с соседским мальчишкой в снежки и случайно засветила ему твёрдым белым шариком в глаз. Мальчишка заплакал, поскуливая, словно щенок, прижав обледеневшую варежку к пострадавшему глазу, и, глядя на него, Жанна не смогла удержаться от смеха. Почему она вспомнила об этом сейчас?
— Мне казалось, что, если я люблю тебя, тебе ничего не грозит… С другими было не так, они всегда оставались просто едой… а ты… ты была такой чистой, такой светлой… Я боялся за тебя… не хотел заходить на твою территорию… берёг… Я берёг тебя! — с обидой воскликнул он. — Охотился по ночам, ел только на стороне… А ты… ты сама, своими руками… — Он снова всхлипнул.
«Уходи, — сказала ему Жанна. — Я не люблю плачущих мужчин».
Она произнесла это мысленно — язык не слушался её, из горла вырывалось только прерывистое горячее дыхание. Но он каким-то образом услышал — прекратил рыдать, выпрямился и быстрым, плавным движением переместился поближе к ней. Теперь она видела его лицо. Красивое, бледное лицо, обрамлённое длинными чёрными кудрями. Огромные, широко распахнутые глаза.
— Жанна, — сказал он очень ласково. — Жанна, девочка моя…
Ледяная ладонь легла ей на обтянутый пергаментной кожей лоб, взъерошила высохшие, словно солома, седые волосы. Рука чуть заметно вздрагивала, и это было неприятно Жанне.
— Прости меня, моя любимая. Как жаль, что источник почти иссяк…
Он наклонился и легко коснулся губами её морщинистой кожи.
— Сейчас ты заснёшь, девочка. Заснёшь и увидишь очень хороший сон. Ты будешь спать долго… и увидишь себя самой красивой, самой счастливой и любимой девушкой на Земле… Спи, моя хорошая… Я буду с тобой… я буду с тобой всегда…
И она послушно закрыла глаза.
«ПРИГЛАШАЮ сиделку для ухода за тяжёлой больной. Требования: МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА, медицинское образование желательно, возможна подмосковная прописка или регистрация. Звонить ПОСЛЕ 19.00. Спросить Леонида».
Владимир Аренев
«Мечтают — и не только об электроовцах…» ([д]озорное)
— Впусти меня, — попросила она, и он, конечно, впустил, не мог не впустить.
Эта игра началась ещё на концерте «Грязных удальцов», ещё там он заприметил её, да и она, она тоже выделила его из толпы: высокий, пышущий здоровьем мужчина, такие чаще встречаются на обложках модных журналов, чем в жизни. Последовал обмен взглядами: сперва оценивающими, потом будоражащими кровь, слишком откровенными. Он сделал вид, что смутился, и ушёл, не дожидаясь, пока закончится концерт, но прежде ещё раз посмотрел на неё.
Она поняла. Она не устояла. Она — здесь.
— Входи. — Дверь нараспашку, в мягко освещённом коридоре его силуэт. — Входи, входи!
Она перешагивает через порог — невысокая, в маняще декольтированном платье, с лёгкой улыбкой на губах. Многие бы отдали жизнь за эту улыбку.
Дверь захлопнулась с лёгким щелчком.
— Как зовут тебя, красавица?
— Зачем звать? Я прихожу сама. — Её изящные тонкие пальчики скользят по его запястьям и выше, ласкают напрягшиеся стальные бицепсы. — «Что в имени тебе моем? Ведь роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет».
Объятия становятся всё сильнее, касания — откровеннее, её губы и язычок пахнут ванилью и на вкус чуть горьковаты.
— Ох, как бьётся твоё сердце! — Она просовывает правую ладошку под одежду, поближе к его разгорячённому телу, а губы скользят ниже, зубы легонько покусывают за шею, — ах, остренькие какие! — проступает кровь. «Прости, дорогой». — Ещё укус, теперь уже точно в цель, кровь брызжет, заливает ей лицо, она кричит, и сердце бьётся, бьётся!.. — не сердце, кол осиновый, который пробил его рубашку, её правую ладошку, пиджак, ночное платье, вошёл наконец в её тело и уже (он чувствует это пальцами) вышел с той стороны, между лопатками.
— Ты?!. — удивлённо-растерянное, обиженное; последнее, что она говорит.
— Я.
Он отстёгивает специальный «нашейник», из которого уже вытекла вся свиная кровь. Касается пальцами того места, где её острые зубки поцарапали сталь; в мастерскую идти не придётся, но вот на досуге самому надо будет подлатать.
Костюм, разумеется, безнадёжно испорчен, но это обычное дело, по-другому не бывает.
Он бережно снимает с кола её ставшее вдруг очень лёгким тело, отвинчивает кол; дверца на груди с лёгким клацаньем становится на место. Теперь — прибраться в комнате и отправить отчёт об ещё одной обезвреженной
И до завтра можно отдыхать: подзарядиться, сходить в мойку, устроить себе плановое «сон»-отключение. А потом — снова на работу, снова выслеживать и обезвреживать.
При этой мысли он испытывает некое непонятное чувство, похожее на то, которое возникает при резких перепадах напряжения в сети. Человек бы сказал: «Я волнуюсь, предвкушая», — но он ведь не человек.
— Отстреливать таких надо! — горячился хозяин автозаправочной станции.
Двое полицейских зевали и с недоумением осматривали испорченные машины. Густой рассветный туман клубился над заправкой, казалось, в нём скрывается нечто… нечто опасное.