Майк Гелприн – Полдень, XXI век, 2008 № 12 (страница 23)
На том и разошлись.
Если вы не пьёте, то, стало быть, работаете, а значит, неплохо зарабатываете. Но, несмотря на то, что вокруг у нас давно уже капитализм, на нашем заводе, судя по всему, социализм.
Скажем, я выполняю полторы нормы и после работы не остаюсь. Мне просто закрывают смену — и плевать, что я один на трёх станках и не пью. А вот Саша до обеда дрых за своим станком, а когда я в конце смены пришёл за ним, заявил мне, что остаётся на подработку. При этом изо рта у него разило чистым спиртом, будто он у него где-то внутри вырабатывается. Ну понятно, в таком виде через проходную не пойдёшь, пропуск отнимут и выпишут штраф. А так можно до вечера простоять, а потом, уже не шатаясь, выйти через проходную. Тебе при этом закрою три часа переработки, и всем по фигу, что ты даже норму по деталям не сделал.
В общем, домой я пошёл один, но ужин начал делать на двоих. Заодно для друга дорогого кровать постелил, подложив под бельё клеёнку, так, на всякий случай.
Однако ошибся я, не учёл некоторых моментов.
Когда в дверь позвонили, я уже спал, половина первого всё-таки. Ночи!
Спросонья я в глазок не посмотрел, а зря. На лестничной площадке меня ждала весёлая компания. Уборщица Соня, женщина лет сорока (по её лицу можно дать и шестьдесят), шлифовщица Варя (мне если скажут, что она переспала со всеми мужиками завода, я не удивлюсь, хоть и работает на первом ГПЗ тридцать тысяч человек), а также Саша и бригадир его Василий Степаныч. Сказать, что они были пьяны, это ничего не сказать!
— Саша, — как можно более миролюбиво начал я, — а ты в курсе, сколько времени? Между прочим, нам завтра на работу!
— Серёга, друг! — завопил на весь подъезд Санёк. — Смотри, кого я тебе привёл! — и толкнул вперёд Соню. Вот счастье-то мне привалило!
— Да? И на фига?
— Она тебя хочет! — навалившись на меня и дыша в лицо перегаром, зашептал Саша.
— Да ну, что ты говоришь! А Степаныч зачем здесь тогда?
— Он тоже! — Туг товарищ мой глупо захихикал и рявкнул так, что, я думаю, даже на улице было слышно. — Он тоже тебя хочет! Вот дурак, да?
Мне было достаточно. Мельком взглянув на растерянное пню Степаныча, я схватил Сашу за воротник пальто и с силой потянул на себя. Он тут же споткнулся о порожек двери и кулем упал в прихожей. Не теряя даром времени, я захлопнул дверь прямо перед носом разочарованной Сони.
Заперевшись на все замки, я помог подняться Саше. Он прислонился к стене и, обведя глазами доступное ему пространство, просил:
— А как же Варя?
— А Варя никак! Я спать ложусь, и ты тоже.
— Ну, еврей! — начал Саша. Потом последовала история о том, что в России три беды: дураки, дороги и что Красное море расступилось.
На такие вещи я стараюсь не обращать внимания. Про мою национальность мне рассказывают всю дорогу. Когда берут в долг, когда отдают долг, когда я выигрываю в домино, когда проигрываю. А ещё когда я свои рабочие часы считаю, перед зарплатой. Они это не со зла. Просто я один у них еврей, на весь завод, не считая Бродского, есть у нас такой начальник в руководстве завода. Правда, с чего народ взял, что он еврей, понять не могу. Он, правда и не русский, это видно по внешности, но, по-моему, и не еврей. Наверное, не пьёт.
Дорассказав мне о том, какой
И пошёл я тогда за тетрадкой.
Конечно, работа строгальщиком напряжная, пока детальки мелкие, а у меня как раз плиты для прессов пошли. Мы их потом отправляем на соседний шинный завод, и с их помощью делают коврики для поросят. Резец плиту проходит за час. так что у меня, несмотря на то, что я один на трёх станках, времени полно было. И я тетрадочку с заговорами прочёл. Понял я из неё мало, но зато нашёл для данного момента кое-что нужное.
— Раба божьего Саши Фёдорова, лети туда, где ветры не дуют и солнце не светит. Пусть страсть пагубная к вину и водке останутся там, где спят мертвецы и нет ни звука, ни света. И пока лежат мертвецы, до тех пор не пить рабу Божьему Саше ни вина, ни водки, ни даже пива и браги.
Господи, помилуй меня, одна надежда на тебя, ибо друг мой в беде, а я за него в залог даю тебе покой души своей. Во имя…..и и Сына и Святого духа. Аминь!
…
Я люблю иногда почитать Стивена Кинга и к ночным кошмарам отношусь спокойно, но то, что привиделось мне в эту ночь выходило немного за обычные рамки обычного сновидения, во всяком случае такого мне давно не снилось.
Будто тёмной ночью стою я на кладбище, привязанный к дереву, а вокруг меня мертвецы в белых саванах хороводы водят. Вдруг кто-то трогает меня за плечо, оглядываюсь, а рядом со мной мать-покойница стоит. И говорит она мне:
— Соскучился по мне? Скоро я к тебе приду.
Больше она ничего сказать не смогла, на фоне черного неба, на котором мелькали багровые отблески, открыла рот, но он оказался забит могильными червями. Пока она давилась этими черни ми, я изо всех сил пытался высвободиться, чтобы по-быстрому добраться до неё и открутить ей голову. Но сделать я этого не мог, и вырывался, а чьи-то руки держали меня, и я отбивался и руками и ногами, пока хлёсткий удар по лицу открытой ладонью не о трезвил меня и не заставил открыть глаза.
Перепуганный Саша стоял надо мной, в предрассветных сумерках у него было абсолютно нереальное лицо, серо-зелёное, искажённое самым настоящим ужасом, чего я не видел у него никогда. А ведь в школе он всё время заступался за меня, и нередко бывало так, что бился один против троих, и ведь не трусил. Поскольку в школьные времена мать не давала мне заниматься спортом, то в классе я был самым слабым, а в нашей школе полно было ребят, которые просто-таки обожали самоутверждаться за мой счёт.
— Сань, ты чё? — спросил я.
— Я ничё! Ты орал как резаный. Вставай, всё равно твой будильник зазвонит через пять минут.
И мы встали. У Саши мысль с утра была одна — похмелиться. А у меня аппетит пропал начисто, поэтому на работу мы пришли раньше времени.
У меня к маме специфическое отношение. Можно быть пьющим человеком, но при этом тебя все будут любить, а можно быть непьющим человеком и редким при этом дерьмом. Вот моя мама — второй вариант. Как же мне было легко на душе, когда её сбил автомобиль, я за грех этого водителя свечку поставил в церкви, ведь явно промысел божий. Сколько себя помню, она вечно лезла в мои дела, вечно мешала мне, а когда я был маленький, так она мне ни читать, ни гулять, ни даже телевизор смотреть не давала. У неё была своя метода воспитания: например, она меня заставляла отрабатывать красоту почерка. Приносил я, к примеру, сочинение, написанное на пятёрку, но в нём две помарки. Значит, два раза надо его переписать! А в этих двух разах ещё четыре помарки. В общем, вместо того чтобы гулять со сверстниками, я переписывал один и тот же текст по двадцать раз. Искривление позвоночника и испорченное зрение позволили мне не ходить в армию, но, по мне, лучше б я был здоровым, а в армию сходил. Кстати, почерк у меня отвратный!
У станка я стоял, как сомнамбула, все движения на автомате. Ручку назад, ручку вперёд, проход резца, тиски отвернуть, вытащить деталь, поставить другую, тиски завернуть, деталь подбить, ручку назад, ручку вперёд….
Обед для меня наступил внезапно: отключили электричество в цеху, и станок встал. Я поплёлся в цех к Саше, чтобы вместе с ним сходить в столовую. Уже на подходе я услышал громовой смех работяг. Подойдя к группе весёлых и явно похмелённых мужиков, я робко спросил:
— А где Саша Фёдоров?
В ответ раздался такой громкий и дружный хохот, что я даже сам невольно улыбнулся.
— Он в раздевалку пошёл, переодеваться, — пояснил мне Захаров Толя, мужик лет пятидесяти, работавший фрезеровщиком на Сашином участке. — Так неудачно опохмелился.
И тут мне рассказали историю.
Когда Саша пришёл на участок, то включил станок на прогрев, а сам побежал к механикам. У нашего Жоржа-настройщика всегда для таких, как Саша, есть бутыль со спиртом. Вернулся Санёк скоро, причём спирт принёс с собой, так как покупал не только себе, но и ещё парочке страждущих. Ну, они малость поработали, а потом решили принять для настроения. Вообще-то, народ хотел до обеда подождать, но Саша настоял, ему уже было невмоготу. В общем, разлили, хряпнули, и у Саши случился приступ. Иначе не назовёшь. Всё содержимое его желудка вылетело на пол, а всё остальное его содержимое моментально оказалось у него в штанах.
Вот так!
В раздевалку я не пошёл. В столовую тоже, есть совсем не хотелось. Вместо этого я решил прогуляться по заводу. Завод большой, а у меня на нём свой бизнес. Слесаря клепают крысоловки, а я их продаю. Народу на водку, мне на баб.
Набрал, значит, крысоловок и пошёл. Две взяли нормировщицы из шлифовального, две в заготовительном. Ещё две взяли в той конторе, что ящики для нас сколачивает. Возвращаясь назад, я, проходя мимо пескоструйных машин, заметил мирно сидящего на стульчике Павла Мезоева. Я его увидел и удивился. Ведь два месяца его не видел! Он тоже строгальщик, только работает в другом цеху. Иногда, когда он уходит в запой, мне приносят его работу. И так, вообще, общаемся, коллеги ж!
Павел сидел молча перед шахматной доской, которую он пристроил на металлической тумбе. Я тут же подошёл и попробовал понять, что происходит на доске. Вообще-то ну ничегошеньки не смыслю в шахматах. Знаю только, как фигуры двигать.