Майк Гелприн – Настоящая фантастика – 2019 (страница 100)

Лодочник замер, повернулся. Помолчал, вздохнул примирительно:

– Ну, давай на острове ещё посидишь?

– Поверь, – Олег зажмурился, потёр голову, – я как бы… благодарен и всё такое… Но там… Я не смогу там быть… Там же… Там везде небо.

Лодочник отпустил верёвку, почесал задумчиво бороду. Лодки стали медленно расходиться. Лодочник взглянул на Олега в последний раз, затарахтел двигатель, моторное судно заложило крутой вираж и унеслось вверх по течению.

Олег посмотрел в чёрную воду, взял вёсла.

Плыл долго, потом заметил: течение усилилось. Вода забурлила. Река разделялась на отдельные потоки, они сталкивались, смешивались и снова разделялись. То и дело возникали буруны, один стал затягивать, Олег едва смог вырваться. Не успел перевести дух, как лодку подхватил широкий, быстрый поток. Судно понесло туда, где под хмурым небом покачивались высоченные холмы волн. Постепенно достигнув их, несясь то вверх, то вниз, Олег внезапно увидел, чем всё закончится: чёрные массы скручивались в гигантский, геологических масштабов водоворот. Находясь ещё очень далеко, Олег понял: лодку тащит туда. И этого никак не миновать.

Полдня Олега носило многокилометровыми кругами. Лодку разогнало, чтобы не вылететь, пришлось вцепиться в петли для вёсел. Сверкали молнии, гремели пенные потоки. Мелькнули длинные туши – акулы. Как их только угораздило? Они пытались вырваться из круговорота и визжали, как поросята.

Наконец, взлетев на гребень волны, Олег увидел его, то самое. И, взглянув в ревущую бездну, понял: на острове он уже не очнётся. Исчезнет, растворится в грохочущей воронке. Навсегда…

Ну… вот и отлично.

Олег замер и бешено уставился в пустой глаз водоворота. А когда лодку наклонило, прижало к почти вертикальной стене воды, он неуклюже, как мог, оттолкнулся и прыгнул. Мокрая одежда затрепетала в полёте, рёв оглушил. Олег зажмурился, сжал кулаки – то ли кричал, то ли что-то пел…

Внезапно он ощутил, что больше не падает. Открыл глаза и увидел, что висит в гигантском колодце с несущейся спиралями чёрной водой вместо стен. Брызги вокруг блестели, сверкали бликами. Вывернулся с трудом и увидел протянувшиеся к нему сверху нити-лучи. Проклятое небо не хотело отпускать, хотело и дальше мучить его!

Олег замахал руками, завертелся, сверху засветило сильнее, засверкало, ослепляя. В рёве и грохоте ему послышалось хлопанье крыльев. Ангелы, крылатые засранцы! Лодочник, гад, сообщил всё-таки, настучал… Олег извивался, отбивался, кричал: «Отвалите! Кто вас просит?! Мне туда, туда!..» Зажмурился, почувствовав, что пронизывающий свет способен ослабить, переубедить, дать себя спасти, этому свету просто невозможно сопротивляться.

Олег, кажется, уже почти вырвался и вдруг ощутил, увидел – даже с крепко стиснутыми веками – её: глаза, развевающиеся волосы, руки. Вскрикнул, потом застыл, оцепенел. Спрятал в ладони красное, горячее лицо.

«Ты? – произнёс беззвучно. – Ты… Но…»

«Да, да, – так же беззвучно произнесла она. – Да… Что ж теперь поделаешь…»

Нити лучей сверкали, отражались в летящих каплях, вспыхивали маленькими радугами, уходили в небо.

Дмитрий Осин. Расклейщик афиш

Был октябрьский вечер 1917 года.

Во втором этаже одного из петроградских домов, в большой неосвещённой квартире, одинокая женщина стояла у окна, всматривалась в тёмную улицу, слушала перестук дождя, изредка протирала запотевшее стекло.

Тревога затопляла квартиру.

Где-то там, за этой мокрой мглой, нёс службу по охране Зимнего дворца её муж, щеголеватый, подтянутый капитан инженерных войск. Бог знает, что сейчас творилось на Дворцовой набережной. Изредка оттуда доносились звуки выстрелов, и каждый такой звук мог оборвать жизнь щеголеватого капитана. Женщина старалась задушить в себе подобные мысли, затолкать поглубже в дальний чулан сознания. Но они упорно оттуда выбирались, выкарабкивались, и тогда подступала тошнотная тягучая маета.

Иногда она различала размытые фигуры, крадущиеся по улице вдоль стен. Это были призраки Петрограда образца 1917 года. Целый город призраков. Хоть бы фонари включили, что ли. В ясную погоду их всегда гасили, опасаясь налёта германских цеппелинов, и тогда начинали бесноваться прожекторные лучи, шаря длинными руками в высоте. Но сегодня с самого утра тучи, дождь, какие уж тут цеппелины.

Да и не цеппелины были сейчас для города главной угрозой. Что-то очень страшное затевалось вокруг роскошного здания с кариатидами, обращённого надменными окнами к Неве. Господи, что же там в конце концов происходит?

И она снова, страдальчески морща лоб, всматривалась в стекло.

Вместе с женщиной в окно глядел Трифон. Строго говоря, настоящего его имени не знал никто, да и он сам не видел большого прока в именах. Был он поначалу вольным луговым духом, смотрителем и охранителем здешних травяных прибрежий, а когда двести лет назад сюда пришли люди и стали строить город, он переселился в одно из новых строений и стал обыкновенным домовым. Множество жильцов прошло перед его глазами, пока двадцать четыре года назад не появилась на свет нынешняя хозяйка, вот эта самая женщина, тогда ещё – вопящий беззубый розовый комочек. Именно она впоследствии придумала ему такое красивое и благозвучное имя.

Женщину звали Вера Дмитриевна, но для Трифона она всегда была и будет просто Верочкой, самым дорогим существом на земле. И вот почему.

Как известно, любой, даже самый сильный природный дух может существовать только тогда, когда в него кто-нибудь верит. В противном случае он слабеет, чахнет, теряет желание к активной деятельности и постепенно угасает, как бы растворяется в окружающем пространстве. На протяжении своей долгой жизни Трифону довелось видеть немало таких трагических исходов. Увы, таков непреложный закон природы. Правда, среди братьев-домовых то и дело проскакивал слушок, что существует ещё один – воистину ужасный – способ развоплощения. Так называемый Переход. На короткое время, не больше нескольких минут, дух может сконцентрировать в себе небывалую мощь, получая подпитку откуда-то извне. Он мгновенно изменяет собственную форму, все его личные душевные качества претерпевают полное поглощение и превращение. Возникает новое существо, способное только на разрушение и смерть. Демон уничтожения. А самое ужасное в том, что сущность любого духа в этом случае навечно переходит на тёмную сторону, на сторону того, кто издревле пленён льдами озера Коцит, расположенного на полюсе мира. Вот что такое Переход. В качестве подтверждения даже приводились примеры из стародавних времён, но Трифон не очень-то им верил.

Так вот, прожив в доме уже достаточное время, Трифон стал замечать, что постепенно хиреет и слабеет. Люди – существа в большой степени эгоистичные, занятые только собой, что им за дело до какого-то паршивого домового. Он бы, наверное, развоплотился окончательно, если бы не Верочка. Однажды, когда ей было около пяти лет, она вдруг выронила куклу на пол и во все глаза уставилась на Трифона, прикорнувшего в уголке. Он готов был поклясться, что она его ВИДЕЛА! И точно.

– Мама, мама, иди сюда! Смотри, какой медвежонок! – засмеявшись, крикнула она и захлопала в ладоши.

У неё обнаружился редкий дар не только замечать, но и верить в существование иного, соседнего мира, обычно скрытого от людских глаз. Ещё пару раз она ловила Трифона боковым зрением, но в основном могла только чувствовать, угадывать его присутствие. На Рождество и в другие праздники она стала оставлять для него конфеты (Трифон, естественно, не мог их есть, но всё равно уносил с собой, потому что они были буквально пропитаны бескорыстной любовью её искреннего сердца, а это ли не дороже всего?), когда училась читать – специально вслух декламировала ему незатейливые детские стишки, иногда жаловалась на подружек или на воспитательницу. Потом она придумала ему имя Трифон и с тех пор называла только так.

И он платил ей взаимностью. Зимой рисовал изморозью на окнах самые прекрасные картины, на которые был способен. Летом устраивал ей целые представления из пляшущих в солнечном луче пылинок, заставляя их изображать то верблюдов, то слонов, то жирафов. Когда она куксилась, он тихонько настукивал на детском ксилофоне танец феи Драже (Верочкина мама часто играла её на рояле, и Трифон запомнил).

Когда ей было десять лет, чуть не случилась непоправимая беда. В Питере тогда свирепствовала какая-то особенно жестокая инфлюэнца, и Верочка заболела. Осложнение на лёгких – так констатировал седобородый доктор и призвал Верочкиных родителей быть готовыми ко всему. Она лежала в постели, маленькая, худенькая, иногда принималась бредить, иногда просто молчала, глядя в потолок. Когда погружалась в беспокойный сон, то выражение горькой обиды не покидало её лица, и это зрелище буквально разрывало на части сердце домового. Вне всякого сомнения, она умирала. Однажды среди ночи она проснулась. Сиделка дремала в кресле, а Трифон, сгорбившийся, осунувшийся от горя, сидел в изножье кровати. Он почувствовал на себе взгляд девочки и посмотрел в ответ.

– Не бросай меня, – растрескавшимися губами еле слышно попросила она.

Трифон молча кивнул.

Он обегал весь город в поисках помощи или хотя бы дельного совета. Все изумлённо лупали глазами и говорили: «Ты что это, браток? Совсем уже, а? Какое тебе дело до людей?» Трифон, не тратя времени на дураков, бежал дальше. И только один домовой с Восьмой линии сообщил ценное: в Стрельне, мол, живёт старая кикимора, мастерица по целебным настоям и травам. Попробуй у неё спросить.