Майк Гелприн – Милитариум. Мир на грани (страница 42)
– Застали врасплох?
– Четверку на «Альбатросах»? Никогда не слышал о таком. И чтобы погибли все до единого. Обрати внимание, Манфред. Патроны разорвало прямо в лентах. Они все не сделали и выстрела. А это что за странное повреждение?
Двигатель «Оберюрсель», весом в восемьдесят килограммов черного железа и твердой стали, был разрезан почти надвое ударом чего-то раскаленного – остались брызги расплавленного металла, расплесканные ветром и застывшие на корпусе. Удар о землю смял корпус двигателя меньше, чем это нечто…
– Не понимаю.
– Я тоже, Манфред. И это опасно. Нам следует разобраться.
Бёльке договорился, что остатки самолетов доставят в наше расположение. Господа пехотные офицеры любезно проводили нас до автомобиля.
Мы вернулись в свое расположение уже ночью. Бёльке отпустил меня отдыхать, и вечер я провел за дружеской игрой в бильярд. Помнится, разбил тебя, Карл, в пух и прах! Потом я уехал в город, преподнести букет роз моей Кейт, и вернулся в расположение уже под утро.
Возвращаясь к себе, я увидел, что Бёльке еще не ложился.
– Командир? – спросил я, остановившись у него на пороге.
– Рихтгофен, – произнес Бёльке, откидываясь в кресле. На столе перед ним лежали карты, листы с донесениями наземных служб и докладами пилотов.
– Вы не ложились, командир?
– Нет пока. Разбираюсь с донесениями. Это началось не вчера. Не с этого несчастного звена. Самолеты пропадали и раньше. В основном по ночам. При хорошей видимости. В ясные, безоблачные ночи…
– Ночной охотник?
– Всё, как правило, начиналось с того, что противник сжигал прифронтовой аэростат. Взлетала группа прикрытия, и возвращались не все. Обычное с виду дело. Наземные наблюдатели докладывали о вспышках пламени в облаках… Самолеты падали на нашей стороне. Противника никто не видел.
– Интересно, кто бы это мог быть…
– О да. Завтра… уже сегодня, буду докладывать командованию. Необходимо предпринять ответные действия.
– Готов в любую минуту, командир.
– Уверен в этом, Манфред, – улыбнулся Бёльке. И я пошел спать.
На следующий день меня вместе с Бёльке вызвали в штаб.
Сначала докладывал Бёльке. Потом вызвали меня.
– Проходите, Рихтгофен. Садитесь, – сказали мне. – Нам требуется ваше компетентное мнение как летчика и офицера.
– Я готов.
– Наше командование имеет основания предполагать появление у противника так называемого авиационного огнемета. Нас интересует ваше мнение относительно природы этого оружия, тактики его применения, необходимых навыков пилота для его использования.
Помолчав, я произнес:
– Крайне интересно.
А что еще я мог им сказать?
– Мы хотели бы знать ваше практическое мнение. Применение огнеметов в воздушном бою – возможно?
Я некоторое время молчал, стараясь сформулировать свой ответ как можно менее дерзко:
– Я бы сказал, – произнес я наконец, – что установить огнемет на свой самолет может только человек, полностью утративший связь с реальностью. Скорее, полный психопат. Сумасшедший самоубийца, возможно. И только один раз. Огнемет, насколько я знаком с вопросом, вещь крайне малоприменимая в воздушном бою и, безусловно, опаснее для самолета, на котором его установят, чем для противника. В нашем деле достаточно риска и храбрецов. Но это – подлинное самоубийство. Если речь идет о чем-то вроде нашего ранцевого «Кляйфа» – первой жертвой такого применения станет в первую очередь его собственный самолет.
– Ваш командир считает несколько иначе.
– Возможно, мне не хватает его опыта.
– Вы вполне компетентны, Рихтгофен. Ваш командир очень хорошо о вас отзывается и сам предложил выслушать ваше мнение. В качестве альтернативы.
Я помолчал, обдумывая, как потактичнее изложить свое мнение.
– Не стесняйтесь, Рихтгофен.
– Дело еще и в том, господа, – произнес я, – что в течение воздушного боя вес самолета, а соответственно, и скорость виража и набора высоты, постоянно драматически изменяются. Расходуются топливо и боеприпасы, баланс нагрузок постоянно смещается, и управлять такой машиной в воздухе нужно с чутьем, сравнимым с чутьем кавалериста, вплоть до приложения веса собственного тела на виражах или выравнивании. А ведь, падая даже с лошади, можно разбиться насмерть. И именно из кавалерии приходят наши самые лучшие пилоты, я сам оттуда. Я с трудом представляю принцип того оружия, о котором вы говорите, но однозначно там должен быть бак с жидким содержимым, расходуемым крайне быстро, а что-то большее на истребительный самолет не поставить, просто нет места.
И масса боевых эволюций, в процессе которых этот воздушный огнеметчик просто неизбежно будет попадать в собственный факел при попытке использования по цели.
То есть истребитель с таким вооружением потребует высочайшего мастерства пилота и постоянно на грани гибели от собственного вооружения. По-моему, пулемет уместнее, что и общая практика показала.
– Благодарю вас, лейтенант. Более вас мы не задерживаем.
Потом меня с Бёльке отвезли на аэродром.
– Боюсь, – произнес я, пока мы ехали по пыльной сельской дороге в расположение, – я не смог вполне поддержать ваше истолкование событий.
– Ничего, – великодушно засмеявшись, ответил он. – Я и сам в нем не уверен. Полагаю, вы исходили из собственных представлений и имели полное на то право, конечно. Только я полагаю, что тут может быть что-то совсем другое… Но мне всё же удалось донести до командования всю серьезность положения. Мы займемся этим делом. Выясним всё до конца. Сегодня предсказывают хорошую погоду. Эта ночь наша – будем ждать ночной атаки на аэростаты. Мы его застанем врасплох.
– Вы действительно думаете, что это может быть огнеметчик?
– Вот и увидим.
– Доверьте это дело мне, командир! Вами нельзя рисковать, вы же лучший…
– Вот именно поэтому рисковать буду я, – просто ответил Бёльке. – И именно потому я беру вас с собой.
Я отнюдь не сразу понял, что это был комплимент.
Вечер мы провели в кабинах самолетов, готовые к взлету в любое мгновение. И наш неведомый враг нас не обманул.
– Аэростат сбит! – доложили по цепочке вестовых от аэродромного телефона. – Железнодорожная станция Эрми! К станции идут английские бомбардировщики!
– Рихтгофен! – Бёльке крикнул мне из кабины. – Бомбардировщиками займется звено Беме! Наша цель – огнеметчик!
– Так точно, командир!
Он взлетел первым. Я следовал за ним.
Огромная осенняя луна взошла над гребнем Вими в слабой дымке легкой облачности. Мы быстро набрали высоту и шли теперь вдоль линии фронта, постоянно качая крыльями и озираясь. Мы искали своего врага.
В конце концов, это он нашел нас.
Я заметил приближающийся с запада огонек, колеблющийся, едва не задуваемый ветром, – запал огнемета? Черная тень бесшумно – с выключенным двигателем? – падала на нас из тьмы, оставляя белый дымный след. Мы у него были как на ладони, на фоне полной луны. Я едва успел упасть в левый разворот с пикированием, когда ярчайшая вспышка, осветившая небо до самых облаков, ослепила меня. Несколько секунд я видел только эти ослепительно белые облака, даже зажмурившись изо всех сил. Я чувствовал, что падаю, что вот-вот завалюсь в штопор. Где-то надо мной стремительно удалялся стук пулемета – Бёльке стрелял.
На ощупь, словно шенкелями лошадь в скачке, я потянул рычаги и вслепую вышел из пике, выровнял самолет и только потом начал что-то видеть.
Я увидел их снизу, метрах в двухстах. Бёльке гнался за противником, и я мог это только наблюдать. Бёльке стрелял. И я ждал, что его противник вот-вот упадет. Бёльке висел у него на хвосте, а тот по-прежнему оставлял за собой явный дымный след. Задет?
Вдруг мое внимание привлекло какое-то неестественное движение самолета Бёльке. Они слишком сблизились! Столкновение? До сих пор я не видел столкновения в воздухе – я представлял его себе иначе. Они словно просто слегка соприкоснулись. Но на такой огромной скорости самолет Бёльке сотряс сильнейший удар. Бёльке отстал от своей жертвы и спускался большими кругами. Сначала у меня не было ощущения, что он падает, но, вдруг обнаружив его под собой, я увидел, что часть верхнего крыла его самолета отвалилась. А потом, я уже не мог видеть, что происходило, – попав в облака, он скрылся из виду. Я ничем не мог ему помочь…
Его черный противник тоже исчез. Убрался прочь.
Я вернулся на аэродром, и там меня уже ждала печальная весть. Бёльке почти удалось посадить свой изувеченный самолет за линией наших окопов, но удар об землю его доконал. Он умер в своем разбитом самолете. Ему было двадцать пять лет.
– Черный дракон… – прошептал он, прежде чем умереть.
Эти его слова слышали пехотинцы, выбравшиеся из ближайших окопов, чтобы помочь ему. Его последние слова напугали всех там присутствовавших. И меня они заставили похолодеть.
Об этом теперь не принято говорить. Почему-то теперь считается, что он погиб при столкновении с нашим же аэропланом. В штабе мне объяснили, что национальный герой не может погибнуть при столь странных обстоятельствах. Как по мне, то, что они придумали взамен, и вовсе дурацкая байка. Вам я могу это сказать.
Тело Бёльке еще не остыло, а я уже вновь был в воздухе. Искал его убийцу, кем бы он ни был. Вернулся под утро, пополнив свой счет седьмым самолетом. Не тем самолетом. К тому времени на аэродром Первого истребительного соединения англичане уже сбросили этот свой знаменитый вымпел с трогательной надписью: «В память о капитане Бёльке, нашем мужественном и благородном сопернике, от британских Королевских воздушных сил».