Майк Гелприн – 13 привидений (страница 21)

– Чего это он вдруг? – подняла ухоженные брови подруга Лариса. – Ты же говорила, у вас… не очень все, и уже давно?

Я отпила кофе, машинально отмечая разницу между моими обкусанными ногтями и Ларискиным идеальным красным акрилом на ручке чашки.

– Ну, наверное, он тоже это видит и вот, делает шаги к тому, чтобы стало очень, как раньше…

– Ню-ню, – сказала Лариса, вздохнула и заказала пирожных.

– Видишь, любит же, – сказала мама. – Хочет, чтобы вы вместе время проводили, какие-то новые впечатления получали. Это в браке так важно!

– Ты же сама его и заставила.

– Не заставила, а намекнула!

Я провела всю жизнь, лавируя между маминых «намеков», тяжелых и мощных, как пушечные ядра на излете.

– Даньке не давай шоколад лопать, мам, а? Он на Новый год обожрался, я диатеза боюсь.

– Не учи ученого… съешь говна печеного, – с достоинством ответила моя мама, преподаватель литературы, я хрюкнула от неожиданности и потихоньку смеялась до самого вечера.

Всю поездку из Тулузы я клевала носом, на радостях напробовавшись вина в самолете и в ресторане аэропорта. Иногда я открывала глаза и видела замки на холмах – освещенные снизу яркими желтыми прожекторами, они выступали из темноты и казались то ли порталами в сказку, то ли спецэффектами из эпически-исторических драм. В комнате маленькой гостиницы были деревянные полы, раздвижные двероокна и большая кровать, застеленная полосатым бельем в цветах французского флага.

– Наш российский такой же триколор, – отметил Тимур. Он улыбнулся мне, но от предложения проявить патриотизм и показать французской кровати русский дух и задор отвелся усталостью.

Муж уснул, выставив из-под одеяла голое смуглое плечо, а я сидела у окна и смотрела на Францию. Под окном была речушка, утки крякали и по-хозяйски прогуливались вокруг. В стеклянную дверь заглянула овца, несколько минут стояла неподвижно, потом ушла. Я попыталась вспомнить, когда у нас с Тимуром в последний раз был полноценный запоминающийся секс, а не редкая минутная возня в темноте. Получалось, что еще до рождения Даньки, от этой мысли мне стало тоскливо, и я тоже легла спать, чтобы не думать ее снова и снова с пьяным упорством.

Утром я не смогла рано проснуться, и Тимур уехал на работу, забрав машину. Весь день я бродила по засыпанным подтаявшим снегом пригородам Фуа, отмечая сходства и различия между провинциальной Францией и средней полосой России. Деревья, сугробы, овцы и уточки выглядели совершенно так же. Дома и заборы, конечно, отличались, и почему-то было меньше грязи, хотя, казалось бы, этой субстанции везде должно быть поровну.

Крыша одного из домов была украшена рождественской инсталляцией Санта-Клауса в натуральную величину – изначально он, видимо, лез в трубу с мешком подарков, но от ветра и снега сполз, перевернулся, облез и стал ужасно похож на разлагающийся труп повешенного за ногу старика, сохранившего при этом остатки добродушной комичности. Ветер трепал красный целлофан его кафтана, пластиковая борода висела серыми космами. Я долго смотрела на мертвый символ праздничных надежд, потом вернулась в гостиницу – с красным замерзшим носом и промокшими ногами.

– Мне надо позвонить, – сказал Тимур вечером, переодевшись из костюма в джинсы. – Я выйду на улицу, ага?

– Звони отсюда. Я не буду подслушивать.

Если бы я писала это в скайпе, вместо точки поставила бы смайлик – робкую улыбку. Вместо этого пришлось по старинке изображать эмоцию на лице.

– Не, там по работе всякое, я лучше выйду…

Через пять минут я накинула плащ и вышла за ним, не признаваясь самой себе в желании подслушать, убедиться, что он говорит о поставках мебели, тайнах выдвижных полок и комплектации кухонных уголков. Тимур сидел и разговаривал в машине, лицо у него было нахмуренное, он дергал уголком рта и жестикулировал. Мне не было слышно, о чем он говорил, а по губам читать я не умела и не хотела, чтобы он меня заметил.

Мы поужинали в техасском гриле, муж все время подливал мне вина и заказывал еще.

– Красное, под мясо хорошо же!

Мы много смеялись, обсуждали Даньку, Францию, мебель и еду.

– Я хочу на работу, – сказала я. – Надоело дома сидеть. Лариска обещала с шефом поговорить, меня могут обратно взять. Ну и деньги…

– Деньги, деньги. «Всего шесть букв, а какая в них сила», – с невеселой усмешкой процитировал Тимур.

В номере он помог мне раздеться и уложил спать, а сам сел работать с документами. Я смотрела через комнату на его красивое лицо в желтом свете лампы, руки с длинными пальцами, и твердо решила дождаться, когда он закончит, и посягнуть на его добродетель. Но он работал сосредоточенно и долго, а я была слишком пьяна.

Утром мы вместе позавтракали. Когда Тимур пошел в душ, я попыталась влезть в телефон, но он поменял пароль, и я не смогла его угадать.

– Завтра вместе погуляем, – сказал муж, высаживая меня на остановке в центре города. – Я надеюсь сегодня все вопросы порешать. А сегодня, – он посмотрел на часы, – у тебя полдня на разграбление города. В шесть будь здесь. Ты часы-то перевела на местное время?

Я бродила по узким улочкам среди ярких домов с цветами на подоконниках, равнодушных французских кошек, много курящих аборигенов и кучек собачьего дерьма на старинной брусчатке. Сувениры, как и везде, были неприлично дорогими и сделанными в Китае, пороховниц не продавали.

Свернув в крохотный переулок, я оказалась перед темноватой витриной, полной странных и очень старых предметов. Сквозь толстое стекло на меня с пыльной ненавистью смотрела голова страуса, рядом стояла высокая ваза с лепниной, натюрморт с окровавленными фазанами в золоченой раме и серебряное блюдо с гербом, согласно подписи на ценнике, самого Симона де Монфора.

– Пороховница! – тихо воскликнула я. – Вот где я тебя найду!

В ломбарде было тепло и пахло старым временем, потом и сладким табаком. Пожилой хозяин-араб оценивающе на меня взглянул, кивнул и продолжил курить кальян и смотреть на маленьком телевизоре на прилавке «Крепкий орешек» с французскими титрами.

В магазине была уйма странных предметов, суть и назначение многих из них уже затерялись в потоке времени. Что вот это такое, на длинной ручке? Глазовыколупывательница или ржавая ложка для старинного мороженого? Что держали в этом кисете, похожем на мошонку старого ослика? Табак? Деньги?

Я положила мошонку на стол и сняла с полки зеленый чемоданчик, почти формата А4. Он был отделан мягкой кожей, внутри крышки крепились зеркало на ручке и щетка для волос, а в основном отделении лежал тонкий журнал – титульный лист был вырван, первые несколько страниц покрыты мелкими нечитаемыми закорючками, остальные – пусты.

«Несессер» – я вспомнила слово, которым такие штуки назывались. Я смотрела на него и понимала, что мне нужно его купить. Мне редко хотелось каких-то определенных покупок, за исключением книг или настольных игр, но пару раз в жизни у меня уже бывало такое чувство – что мне обязательно нужно получить вот эту вещь. Так когда-то я увидела в магазине платье цвета летнего вечера, которое стоило две моих зарплаты. В магазине оно было одно, поэтому я срочно заняла денег у мамы и потом три месяца ела доширак и яблоки, бесплатно собранные на Ларискиной даче. Надев это платье, я познакомилась с Тимуром – он потом говорил, что заметил вначале именно его удивительный, глубокий цвет, потом – летящие линии, потом – меня внутри платья. С тех пор, как родился Данька, мне ни разу не удавалось в него влезть, оно висело в шкафу сброшенной кожей, лепестком прошлого цветения. Иногда я открывала створку и прижималась лицом к гладкой ткани.

Мой французский был рудиментарен, а продавец говорил на нем совсем с другим жутким акцентом. Да, прекрасный несессер, стоит каждого цента своих двухсот евро. Начало двадцатого века, очень ценная вещь, сто восемьдесят – и точка. Местный старик умер, осталась большая квартира, полная старого хлама, – но эта вот вещь отличная, меньше чем за сто пятьдесят отдать никак.

– Тим, прости, я себе сувенир купила, – сказала я вечером виновато. – Дороговато для старой фигни, целая сотня. Но мне очень надо было.

Тимур осмотрел покупку без интереса, кивнул.

– Нормальная старая фигня, – сказал он. – Слушай, Танюш, прости, но завтра ехать надо, не выйдет по городу погулять. Я замок хотел тоже посмотреть, но вот так… вызывают. Билеты в аэропорту поменяем, они у нас «гибкие», в течение дня улетим… Ну не расстраивайся, а?

За ужином я целенаправленно не пила, а когда вернулись в номер, прижалась к нему, потянулась поцеловать.

– Тань… погоди… мне позвонить надо…

– Завтра, – сказала я, слыша мольбу в своем голосе. – Пожалуйста, Тим… Ты мне нужен.

Он сдался, ответил на мой поцелуй, устремился ко мне. Через несколько минут его телефон зазвонил, я повернула голову, но Тимур потянулся и сбросил его на пол.

– Неважно, – сказал он, – перезвонят.

Я уснула на его плече, вдыхая его запах, не в силах двинуться с места, а проснулась на другом конце кровати, одна. Часы на стене светились мягким синим светом и показывали час ночи. Тим улыбался во сне. Я придвинулась поближе, положила руку ему на грудь и поцеловала смуглое плечо.

– Лариска моя, – пробормотал он, не просыпаясь, и сжал мою руку своей. – Ларочка…

Первые полчаса я лежала, замерев, как кролик перед гадюкой, боясь пошевелиться, пытаясь убедить себя, что мне послышалось. Следующие полчаса я дрожала – сквозь меня будто катились волны горячей ртути, тяжелые, раскаленные, ядовитые. Каждое опоздание Тимура, каждая ремарка Ларисы, каждый взгляд через стол в компании, улыбки, жесты были как кусочки пазла, собрав который, я увидела себя – нелюбимую, подурневшую, дважды обманутую. Я вылезла из кровати и на подгибающихся ногах, по стеночке, дошла до стола, включила лампу – с вызовом, пусть муж проснется, чтобы я могла вцепиться ему в лицо.