Майк Гелприн – 13 привидений (страница 23)

Наш сын, Карл, родился так тяжело, будто хотел отомстить мне за отца. Я измучилась и потеряла много крови. Младенец лежал в колыбели рядом со мной и издавал странные пищащие звуки, которые меня раздражали. Молоко у меня, к счастью, не пришло, и доктор предложил попробовать «растворимую смесь Лебига для здоровья младенцев». На коробке толстый и румяный малыш тянулся к бутылке с соской, а снизу за ним завистливо наблюдал большой серый кот. Я разводила смесь водой и давала ребенку каждые четыре часа, как рекомендовал на инструкции месье Лебиг. По большому счету, мне было все равно, выживет ли Карл, но я затратила много сил и труда, его рожая, и не дать ему шанса казалось растратой. Я использовала кипяченую воду, а не грязную, которая наверняка бы быстро избавила меня от радостей материнства. На ночь, впрочем, я добавляла в бутылку бренди, чтобы Карл не квакал, просыпаясь, и не будил меня.

– Ну, что у тебя нового? – спросила я Лариску. – Рассказывай. На личном фронте как?

Она пожала плечами, отпила кофе, промямлила неубедительно про «ну есть один, посмотрим».

– Женатый, что ли? – спросила я, изображая невинное, неосуждающее любопытство.

– Вроде того, – вздохнула Лариса. – Все сложно… Ты, Тань, кстати, хорошо очень выглядишь. Похудела, осунулась. И глаза совсем иначе блестят. Молодец!

От нотки снисходительного удивления в ее голосе я очень захотела вцепиться ей в морду.

Я купила веб-камеру, поставила ее на запись на кухне, откуда Тимуру нравилось звонить, и стала ждать. Через неделю, анализируя видео по кадрам, я узнала пароль к его телефону.

– Ура! Бассейн! – кричал Данька и мчался сломя голову по скользким плитам к воде, а мы спешили за ним из семейной раздевалки и кричали, чтобы он не бежал. Я представляла, как он поскальзывается и грохается спиной на кафель, и у меня самой мороз шел по позвоночнику.

– Буду мырять!

– Мыряй за ним, – велела я Тиме, – я наши вещи все отнесу в шкафчик…

Тимур кивнул и бросился к бассейну. Я закрылась в раздевалке и просмотрела его телефон, чувствуя, как превращаюсь в лед. Превращаться в лед было больно.

Эсэмэски – «я люблю тебя», «не могу уснуть, думаю о тебе» и «хочу тебя прямо сейчас» – выжигались на мне огненными письменами. Там были фотографии – селфи их прижатых друг к другу лиц, снимки их прижатых или готовых прижаться друг к другу тел. А на заставке по-прежнему невинно улыбались мы с Данькой – счастливые лица, его пятый день рождения, торт в виде Губки Боба.

Я надела купальник, отнесла вещи в шкафчик, закрыла его на замок и вышла в бассейн. Тима помахал мне рукой и с криком исчез под водой – на него, рыча, нападала огромная, не очень хорошо плавающая акула и терзала его плоть.

– Мама, прыгай, будешь китом! – позвал меня Данька.

Я улыбалась так старательно, что у меня заболели уши.

«Впусти, – говорила Мари-Луиза, – впусти меня. Сама ты не справишься. Они причинили тебе зло, а зло должно быть наказано».

Она скрывала от меня свое полное имя, но однажды я увидела, как оно отразилось в зеркале несессера, когда она в задумчивости написала его на странице журнала. Она бросила на меня испуганный взгляд, вырвала страницу и сожгла ее на пламени свечи, поворачивая, чтобы быстрее горело.

Муаран. Ее звали Мари-Луиза Муаран.

Гугл знает почти все и переводит с любого языка. Когда я узнала, кем она была, когда я нашла отголоски старых легенд о красивой богатой женщине в подвале, полном мертвецов, я испугалась. Но было поздно, ведь я уже впустила ее.

Я вышла замуж за Энрике Муарана, красивого, как кудрявый ангел со старых картин в Лувре. Впервые мне хотелось касаться мужского тела, вдыхать пряный запах кожи, целовать темные губы. Он не был богат, но денег у меня было довольно – из Испании пришло щедро оплаченное мною и хорошо подделанное официальное свидетельство о смерти Пьера Равеля в автокатастрофе. Автомобили только начинали появляться тут и там, люди их или хотели, или боялись, поэтому факт, что один из них убил моего распутного первого мужа, никого не удивил.

Энрике не стеснялся тратить мои деньги – мне это не нравилось, и мы сильно ссорились, кричали друг на друга, иногда он бил посуду. Но потом он целовал меня, шептал нежности, покусывая мочку моего уха, и я не могла на него злиться. Я была счастлива с ним семь месяцев и десять дней. На одиннадцатый я отправилась с визитом к родителям в Тулузу – чтобы отвезти им Карла, мальчишка рос неуклюжим и не очень умным, это выводило меня из себя, – и решила вернуться на пару дней пораньше. На станции дилижансов я столкнулась с нашей кухаркой, собиравшейся навестить сестру в Тарасконе – хозяин отпустил до моего возвращения всю прислугу, кроме дворецкого Симона.

Я потихоньку открыла дверь своим ключом, прокралась вверх по лестнице – и поняла, почему Энрике оставил дворецкого. Симон был очень, очень занят с ним в будуаре. В моем будуаре. Я украдкой, из-за ширмы, понаблюдала за их занятиями, под их стоны и крики спустилась в свой подвал. У меня было два яда – мучительный быстрый и очень мучительный медленный. Я должна была признать, что испытала некоторое возбуждение, наблюдая красивые крепкие тела, соединенные в античной страсти. За это томление я уменьшила им наказание до быстродействующего яда. Но они оба предали меня, поэтому должны были умереть. На столике у дверей будуара стояли графин и два бокала. Я насыпала в графин цианид, потрясла его, тихо поставила обратно на столик и ретировалась в коридор. Энрике всегда хотел пить после tirer son coup, а вино было хорошим анжуйским, которое так приятно смаковать вдвоем…

Я подпорола подкладку несессера и нашла два стеклянных флакона. В одном был бесцветный цианид, купленный Мари-Луизой в Париже, «чтобы травить ос», быстрая смерть. В другом – серый порошок грибов, которые она разводила в своем подвале. Медленная, мучительная смерть, причину которой гораздо сложнее определить, если тело найдут.

«Я могу все сделать сама, – сказала мне Мари-Луиза. – Если ты не хочешь смотреть… Я любила смотреть. Интересно смотреть, как люди умирают. К этому даже может появиться пристрастие…»

Я отвезла Даньку к маме на воскресенье. Мама приготовила запеканку и заставила меня поесть.

– Совсем отощала, – сказала она грустно. – Диета, что ли? Не дури, Танюш, желудок посадишь.

Данька попросил достать старые фотоальбомы, мама растопила печку, мы сидели и смеялись, перебирая мои смешные детские фотографии. Вот у меня ветрянка, и я реву во весь рот, пятнистая, как леопард. Вот я в зоопарке и смеюсь, потому что на меня плюнул верблюд. Данька заливался хохотом, мама улыбалась, и мне очень хотелось навсегда остаться в этой комнате, в этом тепле, в желтом свете лампы, с этой женщиной и с этим мальчишкой. Но Мари-Луиза никого никогда не отпускала и не прощала, и тот факт, что она была мертва уже сто пять лет, ничего не менял.

– Конечно, приезжай, – сказала Лариска, немного удивленно, но с энтузиазмом. – У меня бутылка мартини с Нового года стоит. И водка в морозилке, если мы как по старой памяти. «Смешать, но не взбалтывать», помнишь?

Тимур не пришел в восторг от предстоящего веселья «между нами девочками». Учитывая ситуацию и возможности информационных утечек, я его прекрасно понимала.

– Ужин в духовке, – сказала я. – Говядина с грибами, твоя любимая. Я кастрюльку отложила Лариске, она тоже любит. У вас с ней вообще вкусы совпадают…

Тимур нахмурился, но я солнечно улыбнулась.

– Такси внизу ждет. Пока-пока!

Он потянулся меня поцеловать, и я чмокнула его в ответ.

– Долго не сидите, – сказал он наконец. – Я не буду ложиться, тебя дождусь.

Я не знала, не выветрились ли за сто с лишним лет волшебные свойства ядовитого грибного порошка, поэтому бухнула в подливку весь флакон.

Лариска очень нервничала, открывая мне дверь.

– Сто лет не собирались, – сказала она и повела меня на кухню.

«Здесь ли они встречаются с Тимуром?» – думала я, исподтишка оглядывалась в поисках улик, знаков, свидетельств места.

– Ой, хорошо, что ты закуску привезла. – Она засунула в микроволновку мою кастрюльку. – А то я только с работы, голодная как собака. Помню-помню, как ты вкусно готовишь, ты всегда такая домовитая была, не то что я…

Я мысленно закричала. Нет, нет, я так не могла. Я открыла рот, чтобы сказать: «Пойдем отсюда, пиццерия за углом, там выпьем и поговорим, я все знаю, расскажи мне, почему, Ларка, как ты могла, я же знаю, что ты меня любишь?» – но Мари-Луиза закрыла его, заперла мой голос, завладела моим телом.

– Это все тебе, – сказала она. – Я дома поела. Ты что-то о мартини говорила?

Отравление – самый легкий вид убийства. Но так убить можно только тех, кто тебе безусловно доверяет. Кто тебя любит или верит в то, что их любишь ты. Мари-Луиза болтала с Лариской о неважных мелочах и прихлебывала мартини. Смотрела, как та ест рагу, яд которого уже через пару часов начнет необратимо разрушать ее печень, связывать в клетках ферменты, принимающие кислород. Я при этом испытывала предельную отстраненность и даже иногда провалы в присутствии в собственном теле. Я вздохнула, отхлебнула вина – и вдруг стало на час позже. Лариска потерла виски.

– Что-то не зашло мне сегодня мартини, – сказала она, извиняясь. – Танюш, давай мы на той неделе продолжим, а? Спать хочется ужасно, на работе такие перегрузки. Везет тебе, что есть пока повод дома посидеть, я даже иногда завидую…