Майк Гелприн – 13 привидений (страница 14)

– Он две недели после комы учился разговаривать. Какой-то нерв там заклинило. Видит плохо. Правый глаз, говорит, как в тумане. С левым еще как-то. Галлюцинации, паранойя для него сейчас в порядке вещей, это я тебе и без врача могу сказать, – Тома склонилась ближе и шепнула: – Я ему седативные даю. Настойки на валерьянке, всякие народные штуки. Вроде бы успокаивается. Можно день-два в тишине провести, без бесконечных заметок и серфинга по Интернету. И не орет по ночам. О боже, знаешь, как замечательно, когда никто не орет ночами?

Я не удержался и поцеловал ее в кончик носа.

Мы обедали вместе третью неделю. С тех пор как Тома позвонила и дрожащим от плача голосом принялась бормотать в трубку, что она больше не может. Ее достала такая жизнь. Нервы, нервы, нервы. Больной на голову Вовка. Роль сиделки. Постоянные разговоры о смотрящих. Падающие самолеты с каждой страницы, заметки, ссылки. Фотографии мертвых людей. Она говорила, что соберет сейчас вещи и уедет куда угодно, лишь бы подальше из ужасной квартиры, в которой запах лекарств въелся в обои. Купит билет в Мурманск, к маме, навсегда.

Было слышно, как кто-то кричит за ее спиной. Мечущийся во сне Вовка.

Я почти час ее успокаивал. Говорил, что она дурочка. Предложил первое, что пришло в голову, – пусть приезжает. И она примчалась, через полгорода, заплаканная, с влажными после душа волосами, с крепким запахом спиртного изо рта. Размазывала слезы и сопли ладонями, просила прощения, тряслась то ли от холода, то ли от нервов. Выпила банку пива, найденную в холодильнике, и, разомлев на табурете в кухне, до рассвета изливала, как же ей тяжело вдруг стало жить. Вот ты маркетолог в хорошей фирме, у тебя планы, отложенные деньги на отпуск в Греции, мысли о ребенке, о расширении жилплощади и о машине – нормальные такие мысли современного человека, – и тут случается авиакатастрофа, и все летит к чертям.

Сначала была надежда, кто же спорит? Она искренне верила, что Вовку можно выходить, подлатать, заживить. Кости срастутся, раны затянутся, и можно продолжать жизнь. Любовь ведь сильнее таких проблем, да? Но кто же ожидал подобных заскоков?..

Она говорила, что не может быть сильной женщиной в такой ситуации. Ее этому не учили. Как справиться с кошмаром? И надо ли вообще справляться?

Может, ну ее к черту, такую жизнь? Вовка и без нее выкарабкается.

Ее саму пугали эти мысли.

Я говорил, что она дурочка, что нельзя так; любые сложности можно и нужно преодолевать. Вовка поправится. Заскоки пройдут. Надо сцепить зубы и двигаться вперед.

А она плакала и не верила.

В семь утра я загрузил ее в такси и отправил домой. За два часа короткого сна она появилась в моих фантазиях несколько раз. Красивая, милая Тома, с растрепанными волосами, заплаканными глазами, дрожащим подбородком – такая же сексуальная, как и много лет назад на выпускном.

Когда она приехала в обед и без разговоров впилась губами в мои губы, я не сопротивлялся. Надо было – но не сопротивлялся. Может, у Томы разыгралось чувство вины. Или, может, она таким образом решила уйти от проблем. Я не знаю. Мне вдруг стало хорошо с ней.

Одинокому холостяку Сане стало хорошо, хоть режьте.

С тех пор мы две недели встречались в обед и иногда по вечерам. Работа маркетолога отлично позволяет задерживаться на работе.

В общем, как-то незаметно закрутился странный роман с одноклассницей за спиной искалеченного друга.

А потом Тома сняла Вовку с самолета.

Пока она была на работе, Вовка купил билет на рейс Санкт-Петербург – Сочи, вызвал такси и умчался в Пулково. В такси он вколол себе в глаз адреналин. Как потом вспоминал таксист, Вовка начал разговаривать сам с собой. Говорил, что надо разглядеть старушку получше, подобраться к ней, понять, о чем же она там все время шепчет.

К тому времени Вовка уже научился передвигаться при помощи костылей. У него еще были проблемы с коленом, но общее состояние здоровья улучшилось. Вовка почти перестал кричать по ночам. Правда, он и спать перестал – постоянно что-то писал в тетрадях и сидел в Интернете. В их квартире стали появляться странные личности, вроде экстрасенсов из столицы и местных ведьм. Они проводили ритуалы, зачищали квартиру от нечисти, пытались разговорить невидимую старушку и делали много чего еще, за что Томе приходилось расплачиваться из собственного кошелька.

– Потерпи немного! – убеждал ее Вовка, впрочем, без особой надежды. – Мы докопаемся до правды! Обязательно, ну же. Осталось чуть-чуть. Я обязательно разузнаю, чего она от меня хочет.

Он вызывал очередного черного мага, тот в очередной раз «чистил» квартиру, чтобы ничем особо не помочь. Старушка-призрак все так же стояла в углу у занавесок и что-то шептала себе под нос. А Тома рассказывала мне. Нервы ее были на пределе.

…Вовка бы так и улетел, если бы Тома не позвонила ему с работы. Возбужденный Вовка закричал в трубку, что он задолбался ломать голову над тем, что происходит. Он должен забраться в самолет, закрыть глаза и ждать смотрящего. Только так.

Обезумевшая от страха Тома сбросила мне сообщение, а сама кинулась в аэропорт. Я приехал позже и застал финальную сцену у терминала: Вовка навис над сидящей Томой и орал.

– Я не знаю, что творится! – орал он. – Я устал от происходящего! Устал от жизни! Мне это не нужно больше!

Он орал:

– Ты даже не представляешь, что это такое! – И еще: – Я вижу ее каждую минуту! Она всегда – всегда! – перед глазами! Она шепчет! Шепчет, понимаешь? Должна кричать, а шепчет!

Шрам на его лице покраснел и разбух. Вздулись вены на шее. Лицо покрылось пятнами. Стоящие рядом полицейские не знали, что делать с орущим калекой, которого шатало на костылях. А Тома плакала, закрыв лицо руками. Я подбежал, взял Вовку за плечи и пробормотал что-то по-мужски, успокаивающее. Он повернул ко мне лицо с выпученными глазами. Рот перекошен. Слюна на подбородке. Небритый и невменяемый.

– Сань! Сань, ты видел? Она меня с трапа стащила! Не надо, говорит! Мне, мне, понимаешь? Запрещает! А у меня перед глазами только эта… мать ее. Видишь, вон там? Шапочка вязаная. Губы в трещинках… Я не могу больше! Эта курва старая всюду за мной ходит! И всегда попадается на глаза! Шепчет что-то. Глазки распахнет с чернотой. Ууу…

Он внезапно обмяк и повалился ко мне в руки, уронив костыли. Подоспевшие врачи уложили Вовку на пол, расстегнули рубашку. Я же бросился к Томе. В тот момент меня больше всего интересовала именно она.

Тома бормотала:

– Я не могу больше. Надо уходить. Он только и делает, что рассказывает о смотрителях. Постоянно. И о старушке. Не спит ночами, пишет, а потом пялится в пустоту.

– Он улететь хотел?

– Разбиться. Покончить с этим всем. Говорит, старушка будет сидеть рядом, и он услышит наконец, что же она шепчет и почему не кричит.

Тома зарыдала. Я отвез ее домой, а потом поехал к Вовке в больницу. Он лежал в палате спокойный и тихий. Увидев меня, вяло поднял руку и сказал:

– Сань, дружище! А я знал, что ты навестишь. Посмотри, куда я угодил? Хотел в Амстердам, а теперь тут. Лекарствами пахнет, как дома. Будто не уезжал. Адреналина попросил – не дали. Снова перед глазами туман. Я думаю, мы с тобой друзья, да? Ты поможешь мне, всегда помогаешь. Дай руку. Дай сожму, ну же.

Он еще что-то говорил, нес бред про старушку в пальто и с крашеными волосами, косился в угол между окном и стенкой, закрывал глаза. В углу, понятное дело, никого не было. А Вовка спрашивал у пустоты, крепко сжимая мою ладонь:

– Почему ты не кричишь? Почему?

В конце концов Тома отправила его в психоневрологический диспансер. Вовка провел там шесть недель и вернулся домой изрядно повеселевший и отдохнувший. Даже поправился на пять килограммов. О старушке и самолетах больше не заикался. Папки с вырезками, тетради, газеты и книги Тома еще раньше убрала на балкон, не решившись выбросить.

Эти полтора месяца, пока Вовки не было, мы с Томой не вылезали из постели. Это был тот самый короткий, но бесконечный период, когда хочется наслаждаться человеком, не отпускать от себя ни на секунду, получать удовольствие от каждого взгляда, вздоха, улыбки, прикосновения. Мы не беседовали о Вовке или о разводе. Тома не собиралась переезжать ко мне. Мы просто были каким-то странным образом счастливы.

Я знал, что Тома не разведется. Скорее всего, ее влюбленность была связана со стрессом. Бегством от проблем к человеку, которого знала со школы. Этот период должен был скоро закончиться, даже если этого никто из нас не хотел.

Мы оба тянули с расставанием до последнего, хотя понимали, что дальше такие отношения продолжаться не могут.

Когда Вовка выписался, наши обеды с Томой почти прекратились. По вечерам она тоже не приезжала, старалась проводить свободное время с поправившимся Вовкой. Общение перешло в плоскость переписки и редких встреч.

Однажды она сказала:

– Вовка стал другой. Спокойный, что ли. Вернулся к изучению английского и программированию. Говорит, надоело на дядю работать, пора воплотить мечту в жизнь. Много болтает про Амстердам, стажируется на каком-то сайте.

– Это же хорошо. Пусть развивается, – ответил я, чувствуя, как что-то грызет в глубине души.

Тома вздохнула:

– Знаешь, он правда поправился. А я теперь чувствую себя стервой. Будто бы изменяла ему в самый сложный период его жизни.