Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 40)
– Тебя воспитал отец?
– Когда мне было два года, отец погиб в войне за пастбища. Я жил у бабушки.
Сами мысли о старухе смердели папиросами и кислым запахом изо рта.
– Индейцы бы сказали, что ты – особенный мальчик. Победивший смерть.
«Бабуля была иного мнения».
Крепостная стена выросла из тумана. Пирс обернулся, убеждаясь, что за ними никто не идет, что шорох позади – проделки ветра и мглы. Он отворил дверь и вошел в Ад.
Сумерки окутали форпост, как дым погребальных костров. Принесли белую порошу и стылую вьюгу. Погрузились в тишину искалеченные кирками комнаты. Кладоискатели перелопатили большую часть хибар, но нашли лишь пыль и косточки крыс, человеческие зубы в сарае и ржавые ножницы под шкафом.
Мерфи не унывал. Оставалось полдюжины зданий, дом священника, церковь и дощатый тротуар. И тринадцатифутовые стены крепости, но все надеялись, что до них дело не дойдет.
Поужинав у камина, мужчины занялись кто чем. Мерфи чистил свой кольт. Принявший на грудь Мердок отправился подышать воздухом. Эллисон листал книги. Странная библиотека была у преподобного Девенлопа: обшитый подозрительной светло-красной кожей мистический трактат, средневековые инкунабулы, осыпающиеся прахом компендиумы. Эллисон продемонстрировал похабную иллюстрацию: голая девка совокуплялась со вздыбленным кабаном, а по намалеванному небу носились совы и летучие мыши.
– Чем они тут занимались, эти богомольцы?
– Кушали, – сказал Мерфи, шлифуя тряпочкой рукоять «Патерсона».
Лампы чадили, в гостиной стало трудно дышать. Пирс вышел на крыльцо, закурил, рассматривая притворно безжизненный поселок.
«Твое место в Аду!» – твердила бабушка.
Пирс размял шею. Ветер уносил пепел во мрак. Не помогали горящие факелы на шестах. В окне дома напротив мелькнул огонек. Кто-то зажег внутри свечу. Пирс помедлил и сошел с крыльца. Стараясь не скрипеть настилом, пересек улицу. Впрочем, если бы он даже громыхал сапогами, вьюга скрала бы шум.
Трухлявая ступенька развалилась под подошвами, как печенье. Пирс узнал хибару – ту, где под лежанкой обнаружился лаз. Как и во всех прочих лачугах, здесь было две комнаты и закуток для омовения. Готовили пищу поселенцы либо во дворе, либо в одной из спален. Прижавшись к косяку, Пирс заглянул в проем. Фантазия подкинула образ полуголого индейца в боевой раскраске. Рука потянулась к кобуре, но замерла на полпути.
– Что ты тут делаешь?
Дефт вздрогнул и заслонился восковым огарком. В пламени свечи серебрились две вертикальные полосы на морщинистых щеках: подсыхающие дорожки слез. Белки Дефта покраснели.
Пирс юркнул в дом, притворив дверь.
– Я просто проверял…
– Заткнись.
Пирс утомился от вранья. Нагнувшись, он вынул из сапога нож «Грин-Ривер». Дефт попятился к окну.
– Что ты делаешь в Лост-Лимите?
– Мы бежали от суеверных соседей. – Дефт не сводил с «Грин-Ривера» глаз. – Они считают, раз я травник, значит…
– Хватит, – перебил Пирс. – Я это уже слышал от твоей индианки. Или ты скажешь мне, зачем отправился в Ад, или я отрежу твое чертово ухо.
– Вы не такой, – пробормотал старик, вжимаясь в стену. – Не такой, как Мерфи.
И вновь будто шаровая молния отрикошетила от черепной коробки Пирса изнутри, прошила мозг и разбросала веером картинки. Раненый клерк в филиале «Америкен-банка», кровь и кусочки легочной ткани на полированой стойке. Расстреляный конестогский дилижанс, возница свесился с облучка… Бабка, спящая под одеялом, седые волосы на перине, беззубый причмокивающий рот…
Губы Пирса растянулись в оскале.
– Даю тебе десять секунд, прежде чем ты узнаешь,
Дефт сглотнул, дернув кадыком.
– Три, четыре, семь…
Пирс поднял к потолку нож.
– Хорошо! Хорошо, постойте!
– Так-то, – Пирс убрал оружие за голенище. – Я весь внимание.
Дефт глубоко вздохнул и повернулся к чернеющей на полу скважине.
– Полвека назад, – сказал старик, – я жил в этом доме. И я выкопал эту яму.
«– Элия Девенлоп не был христианином. Он был одержим бесами задолго до того, как повел заблудшую паству на север. Но именно в Лост-Лимите дьявол вселился в него буквально. Проповедник бредил тайными знаниями и запретными манускриптами. В старых книгах он вычитал о земле за Утесом Забвения, где, как верили индейцы, демоны рыскают во плоти, зримые, в отличие от Бога, в котором разочаровалась мытарствующая душа Девенлопа. Священник говорил о происках Сатаны, о том, что в заброшенном форте община найдет убежище от грехов. Но он был самым отъявленным грешником, и во многом посрамил библейского Люцифера.
Сначала все шло неплохо. Двенадцать семей разбирали казармы, ремонтировали тротуар, строили дома и церковь. Мои родители казались счастливыми, одухотворенными. И я радовался вместе с ними: мне было двенадцать, а Ванессе, мой сестре, – семь. Я помню преподобного: высокий худой человек в черном сюртуке, в рубашке с бумажным воротником, с тонким шнурком вместо галстука. Я помню его шляпу и его голубые глаза, которые утешали и согревали в стужу, и его бархатный голос, звучащий в новой, пахнущей опилками церкви. Ванесса сидела подле меня и спрашивала, будет ли в раю так же холодно.
Я был слишком мал, чтобы понять, когда именно изолированный поселок богомольцев превратился в пекло. Однажды Девенлоп ушел в лес вместе с двенадцатью патриархами – главами семейств. Возвратившись с той роковой прогулки, мой отец был бледен и говорил странные вещи. Об огнях, которые он видел в сосняке, и о рогатом ангеле, идущем по облаку. Встревоженная мать сказала, что у ангелов нет рогов, а он посмотрел на нее так страшно! И перед сном Ванесса сказала мне, что это не отец вернулся из леса, а чужой человек в маске отца, и я засмеялся детской глупости, но волосы встали дыбом у меня на голове.
Потом пошел снег. Много снега. Жена мистера Трейси пропала, собирая хворост. Мы ее не искали.
Спустя неделю Девенлоп собрал патриархов в церкви. Я не знаю, о чем он говорил, быть может о новом рационе, который следует ввести в общине. Да, вы верно догадались, сэр, проповедник требовал, чтобы мы ели друг друга, и голод тут ни при чем, ведь в кладовках было достаточно солонины и прочих запасов. Дело не в голоде и не в христианском Люцифере: то, что видел Девенлоп в лесу, не имело отношения к христианству. Это была первобытная дикость, сэр. Нечто, отличное от зла в нашем привычном понимании.
Четверо патриархов отринули чудовищное предложение. О господи, всего лишь четверо из двенадцати отказались колоть, варить и употреблять в пищу своих жен и детей! И моего отца не было в их числе! Я думаю, тот рогатый ангел свел его с ума. Я надеюсь, он был безумен, преклоняя колени пред Девенлопом.
Сперва мы ели одного человека в неделю. Я говорю „мы“, потому что эти пальцы держали ложку, эти губы высасывали жирную юшку, эти зубы – да буду я проклят – рвали мясо, грызли кости и пили костный мозг! Хотите знать, какова на вкус человечина? Как телятина, сэр. Немного волокнистая, пресная, но вполне съедобная.
Мы не могли отказаться – я убеждаю себя в этом уже пятьдесят лет. Мы трапезничали прямо в оскверненной церкви. Девенлоп благословлял пищу. Мне часто снится эта картина: длинный стол и проповедник, стоящий за кафедрой с прожаренной детской ножкой в руке. Его голубые глаза. Его жирный рот.
Пищу готовили жены четырех еретиков. Их самих Девенлоп отлучил от благодати и запер в блокгаузе. Ими по очереди нас и кормили. Поварихам запретили носить одежду, а по двору они перемещались на четвереньках, как псы. Так впервые я увидел голую женщину.
Судьба тех несчастных была лучшим средством против бунтов. Но дело не только в страхе. Нам понравилось, сэр. Я наблюдал, как жадно моя мама набрасывается на жаркое, даже если она была сыта. Как чавкает и вылизывает миску. Мы утратили все свойства цивилизованных людей; взрослые – быстрее, чем дети.
В январе мы ели человечину ежедневно. Так, по словам Девенлопа, повелел Иисус. Но я не верил, что Иисус сел бы с нами за стол. Я не мог себе представить чавкающего и хрюкающего, забрызганного наваристым супом Христа, пусть его символ и висел за алтарем.
Мы съели еретиков, их жен и детей. Тогда, показав пример, мистер Трейси задавил свою пятнадцатилетнюю дочь, собственноручно расчленил и съел сырой ее матку.
Дома мои родители плакали, но они плакали от радости. Они катались по полу, ползали, как гадюки, и благодарили Творца; еще они срыгивали на пол и снова ели мясную блевоту. Они изменились внешне – мои родители и наши соседи. Их кожа покрылась струпьями, зубы заострились. Изменения затронули их глаза. Иногда мне казалось, что их глазные яблоки – пустотелые шарики, в которых плавают угри. Такие юркие, скользящие мимо зрачков тени.
Нас было пятьдесят три, когда мы переступили порог форта. Двадцать пять взрослых и двадцать восемь детей, от младенцев до подростков. У Девенлопа не было семьи, ему приходилось жрать чужих жен и детей. К февралю осталась едва ли половина от первоначального числа. И папа сказал Ванессе, что скоро настанет ее очередь.
Тогда я начал копать.
Я украл лопату, зная, что за такой проступок мне могут отрубить руку, как маленькому Эдвину. Как только родители уходили в церковь, я приступал к работе. Я сказал Ванессе, что это такая игра. Мама с папой играют в огров, а мы играем в побег от них, и ни в коем случае нельзя проговориться. Вы же в курсе, кто такие огры, сэр? Страшные великаны-людоеды. К тому моменту мой отец вырос где-то на пять дюймов и ударялся головой о притолоку. Все патриархи выросли, но Девенлоп по-прежнему был выше остальных.