Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 36)

Эдик, услышав про убийство писателя, взволновался, но виду старался не подавать. Тревога наполнила его, будто едкая жидкость.

На четвертый день после этого известия он проснулся под утро, еще в темноте, слегка разбавленной сумеречным полусветом, и увидел, что сразу несколько светлых пятен у него под кожей выросли в размерах. И двигались эти пятна быстрее остальных.

Днем Эдик старался никому в глаза не смотреть, ходил в солнечных очках, уставившись в землю, и веки под очками держал полуприкрытыми. Даже вечером, когда солнце скрылось и воздух начал темнеть, он продолжал ходить в очках. Поэтому и не заметил человека, подошедшего к нему на почти безлюдной улице. Незнакомец ткнул под ребро острием ножа и процедил у Эдика над ухом:

– Будешь дергаться – прирежу. Идешь со мной. Тихо и послушно. Иначе ты труп. Понял? Если понял, головой кивнул.

Эдик сделал судорожный кивок.

Мужчина больно обхватил его руку выше локтя своими сильными пальцами, цепкими и твердыми. Повел Эдика какими-то улочками, потом впихнул в автомобиль, припаркованный во дворе многоэтажки, сел за руль и поехал, как вскоре понял Эдик, на западную окраину города, где частные домишки терялись среди растительности, которая чем дальше, тем больше превращалась в настоящий лес, подступавший к городу с запада.

Потом Эдик сидел в сарае, привязанный к стулу под тусклой электрической лампочкой, в лицо ему лез назойливый комар, а мужчина, сидя перед ним на табурете, говорил:

– Писатель этот сдал мне перед смертью тебя и еще кой-кого. Чертовы детки! Думал, я его в живых оставлю, если все расскажет. Нет, сука! Таких оставлять нельзя. Он тебе хоть объяснил, во что тебя втянул, во что ты влип, а?

– Ну… – замялся Эдик.

– Что он тебе говорил? Невеста мертвых, да? Личинки? А что из тех личинок выходит, рассказал?

– Нет, не рассказал, – пробормотал Эдик.

– А сам-то ты понял что-нибудь? – Голос незнакомца, казалось, потеплел, что-то человеческое, сочувственное послышалось в нем.

– Я… не очень понял, – отвечал Эдик. – Ну, я подумал, это новое что-то происходит из мертвых. Эволюция, ну… Из живых – мертвые, а из мертвых – новое… Не знаю что. Что-то необычное.

– Так ты не знаешь, что это? – уточнил незнакомец.

То был крепкий коренастый мужчина лет за сорок, одетый в темные брюки и блеклую рубашку с короткими рукавами. Невзрачный, коротко стриженный, незапоминающийся, с невыразительными чертами лица, но с колючим пронзительным взглядом, в котором плясали обжигающие огоньки.

Этот человек, чувствовал Эдик, безумцем не был, зато был опасен – опасен чрезвычайно.

– Я тебе расскажу, – продолжал тот. – Ты должен знать. Говоришь, эволюция? Можно и так сказать. Мертвые перерождаются, но не все. Те, кто способен к загробному перерождению, становятся ангелами. Но это очень тяжело, для этого слишком много сил нужно, и эти силы они заимствуют из человеческого ужаса и крови. Они находят людей, способных проливать кровь и сеять ужас вокруг себя. Сами-то мертвецы поначалу бессильны, не могут никому причинить физического вреда, но зато могут расшатывать психику. Не у каждого – лишь у того, чей разум уже подточен. Таких они сводят с ума и подчиняют себе. Подчиненный человек начинает убивать для них, а они получают силу от пролитых крови и ужаса. Ужас в душе – это все равно что кровь в теле. Когда охватывает ужас, это значит, что в тебе рана – невидимая рана – и оттуда хлещет поток, темный, как венозная кровь. Не зря ведь кровь всегда связана со страхом и ужасом. Когда мертвый перерождается в ангела, он слаб, он бессилен и ему нужна пища. А когда досыта напьется чужого ужаса, то получает власть над людьми. Тогда они, бесплотные и потусторонние, начинают влиять уже не только на психику, но и на материю. Хотя, может, они не такие уж и бесплотные, тут вопрос тонкий. Есть материя грубая, есть нежная, есть невидимая и невесомая. В конце концов перерожденные мертвецы получают способность делать с нашей плотью все что угодно: перенести человека мгновенно на большое расстояние, сделать его устойчивым к холоду или к огню, трансформировать его тело, превратить в другого человека, в зверя или во что-то вообще невообразимое. Но это только с особо избранными людьми могут они такое вытворять – с теми, кто подчинился им полностью. И чем больше этих тварей над нами, тем все ближе наш конец. Потому что мы будем сходить с ума, звереть, убивать и мучить друг друга. И все для того, чтобы разливалась кровь, разливался ужас и была пища у этих тварей, а значит, и власть над нами. Они постепенно загоняют нас в тупик, из которого уже не будет никакого выхода. Их становится все больше, скоро у нас совсем не останется шансов. Те, кто выживет под их властью, превратятся в чудовищ, нормальных людей не останется.

Такие, как этот писатель, Озорнов, заключили с ними договор. Они выискивают детей, способных стать гнездами для этих тварей, вынашивать их в себе. На таких, как ты, эта нечисть учится контролировать людей, управлять их разумом, подчинять себе людскую волю. А потом находят… как сказать? Надломленных. Понимаешь? Есть надломленные люди, с трещиной внутри, которых легко доломать и полностью подчинить своей воле. Знаешь, как сказал один пророк: «Трости надломленной не переломит»; а другой пророк, наоборот, сказал: «Падающего толкни». Есть такие гадины среди пророков, которые объединились с этими тварями против людей. И вот сидят мертвецы в тебе, всматриваются твоими глазами в окружающих и выискивают, кого бы толкнуть и переломить. Поэтому таких, как ты, оставлять нельзя…

– Нельзя оставлять? – спросил Эдик; страх бежал по коже муравьиными потоками.

– Тебе надо было убить себя, – мрачно произнес незнакомец. – Только так ты мог остановить это. Есть и другой способ, но он еще хуже смерти. Самоубийство проще. А другой способ – это запечатать себя. Провести специальный ритуал и выколоть себе глаза. Тогда личинки этих тварей не смогут выйти из тебя никуда и начнут пожирать тебя изнутри. Не тело пожирать – нет. Будут пожирать психику, разум, память, волю, подсознание. Это будет ад на земле. Знаю одного, который сам так и сделал; совесть не позволяла ему совершить самоубийство. А других вариантов просто нет. Но люди-то за жизнь цепляются, за благополучие – по врожденной подлости своей. Каждому хочется, чтоб не он мучился, а другой кто-нибудь, не он подыхал, а посторонний. Вот и носят Невесты мертвых в себе отраву, и отравляют других, вместо того чтоб погибнуть самому, но остановить процесс.

– Вы… убьете… меня? – с трудом спросил Эдик; он задыхался, и слова едва выходили наружу.

Незнакомец покачал головой.

– Ты уж прости, пацан, но поздно тебя убивать. Это раньше надо было делать. Теперь бесполезно. Личинки выросли настолько, что твоя смерть их уже не остановит. Они быстро найдут себе других носителей. Поэтому я запечатаю тебя. И отпущу. Они начнут пожирать тебя изнутри. Ты останешься жить, но сойдешь с ума, а они будут годами, десятилетиями все жрать и жрать твою душу. Так она и станет для них ловушкой. Они сроднятся с ней. Пустят корни, сплетутся намертво с твоим «я». И когда ты наконец умрешь, они уже не смогут покинуть тебя и перейти в кого-то другого. Ты умрешь, а они продолжат жрать тебя после смерти. Твоя душа пойдет на дно, в самую глубокую тьму, и они вместе с ней. Так ты уведешь их подальше от поверхности, от нашего мира, в глубь бездны. Канешь, будто камень. Это единственный выход. Просто все уже слишком далеко зашло. Если бы я нашел тебя раньше, хотя бы месяца полтора назад, в июле…

Эдик расплакался. Он просил, умолял этого страшного человека не делать ему больно, не мучить его, пожалеть и отпустить, ведь он всего лишь мальчик, маленький, перепуганный, совсем ребенок, который ни в чем не виноват и никому не сделал ничего плохого…

Но страшный человек подошел к нему, взял его левой рукой за подбородок, схватил крепкими, будто из дерева, пальцами. В правой его руке был четырехгранный инструмент из черного металла, острый на конце. То ли слишком длинный кованый гвоздь, то ли какая-то короткая пика. Этой пикой он чертил в воздухе над головой Эдика сложные фигуры и бормотал непонятные слова, от которых расползалась морозная жуть. Лицо его побледнело, глаза провалились в овраги теней под надбровными дугами, зрачки расширились, оскалились неровные зубы, безобразно кривился рот.

И точным движением отяжелевшей руки, превратившейся в беспощадный механизм, он быстро вонзил острие в один глаз Эдику, потом тут же – в другой.

Эдик заорал от боли и, проваливаясь в черноту, смешанную с кровью, услышал над собой исступленный крик незнакомца:

– Я запечатываю тебя!

А из черноты, в которой он утопал, смотрели на Эдика хищные глаза внутренних звезд, и голодный их блеск отзывался в его душе беспредельным ужасом.

Максим Кабир

Форпост

Как только они миновали ущелье, погода испортилась. Сердитый ветер срывал шапки чуть ли не с головой и жалил щеки. Скрежетал зубами старик на козлах рессорного «студебекера», к нему жалась черноволосая девчонка. Температура опустилась на двадцать пять градусов, до минус четырех должно быть. Пирсу почему-то казалось, что вернись они к ручью, своеобразной границе, сдуру пересеченной, – и сразу же потеплеет. Будто за студеным потоком простиралась страна ледяных сумерек. Вглядываясь в потемки, слишком рано окутавшие своей паутиной лес, Соломон Пирс, тридцати пяти лет от роду, вспоминал россказни, слышанные в детстве. Про кровожадных индейских демонов, которые были реальны и вечно голодны. Про гигантских черных псов и ведьм. Про ползучих чудовищ, что рыскают под снежными покровами. На узкой тропе путникам приходилось двигаться по одному, и Пирсу, замыкающему вереницу, чудилось, что незримые клешни вот-вот вцепятся в загривок, сдернут с седла. Он облизывал сухие губы и то и дело касался ореховой рукояти револьвера.