Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 34)

Прибежав домой, все еще содрогаясь от внезапных спазмов, Эдик все рассказал родителям. Подробно описал мужчину, назвавшегося Озорновым, подробно передал его слова, которые на удивление хорошо запомнил, и даже это незнакомое слово – «аллегорически» – не переврал.

Отец пришел в ярость, рвал и метал, и с его уст сорвалось невольно дурное, матерное выражение, которого он от волнения не заметил и прощенья за него не попросил. Мама, обычно делавшая отцу замечания в таких случаях, когда он заговаривался при сыне, позволяя то двусмысленную шутку, то некрасивое словцо, на этот раз промолчала. Ситуация была настолько серьезна, что некоторые условности вполне можно было послать к черту.

На следующий день родители ходили в полицию – сами, без Эдика, – написали там заявление и вернулись довольными: полиция, как ни странно, пошла навстречу, приняла участие, выказала расположение.

– Не все там упыри, есть и люди, – пробормотал отец с оттенком удивления, когда потом сидели за ужином, – словно ему открылся некий поразительный закон природы.

Полиция быстро нашла Алексея Игоревича Озорнова, который скрываться вовсе и не думал. Приход полицейских к нему и последующий допрос принял невозмутимо, держал себя без робости и суеты, спокойно, с достоинством, отвечал на вопросы уверенно. И вот что сказал:

– Я писатель. Пишу для детей и подростков. Мне нужно было опробовать на мальчике сюжет книги, который сейчас разрабатываю. Чтобы понаблюдать за реакцией. В моей новой книге, а это фантастическая повесть, главный герой – точно такой же мальчишка. По сюжету, к нему подходит на улице человек и говорит те самые слова, которые я и сказал. Понимаете, мне просто нужно было увидеть реакцию. Так сказать, сделать зарисовку с натуры. Само собой, я не предупреждал мальчика, что буду ему цитировать текст моей повести, чтобы его реакция была не наигранной, натуральной. Ну вот и получил результат. Если бы мальчик не сбежал от меня, дал договорить, я бы все ему объяснил – что это эксперимент в рамках творческого литературного процесса. Но я просто не успел сказать. Конечно, я понимаю, как это выглядит со стороны, поэтому специально записал нашу беседу на диктофон. Точнее, мой монолог, мальчик-то молчал. Запись я вам предоставлю, и вы сами убедитесь, что в моих словах не было даже и намека на что-то противозаконное.

Диктофонную запись Озорнова полиция дала послушать родителям Эдика, и тут даже папа признал, что ничего страшного, в принципе, не случилось. Писатель, конечно, мрачненький, с причудами, но кто из них, писателей, без причуд? И вообще, все это даже интересно.

Мама отыскала в Интернете несколько книг Озорнова – они там были в свободном доступе, – почитала немного и заключила:

– Ну что, в принципе, даже неплохо. Детские ужастики. Я и не знала, что в нашем городишке этакий талант цветет втихаря. Не Веркин, конечно, не Крапивин, но все-таки…

– Сологуб уездного масштаба! – пошутил папа.

Кончилось тем, что родители забрали заявление из полиции. Озорнов же, встретившись с ними в полицейском отделении, долго извинялся и передал для Эдика свою недавно изданную книгу с автографом. Книга называлась «Мертвецы наблюдают с Луны». На обложке изображен мультяшный мальчишка: сгорбленно, как оплеванный, бредет по темной аллее, опасливо косится назад и вверх – на огромную Луну, на фоне которой темнеют уродливые силуэты голых ветвей.

Взяв книгу в руки и прочитав на внутренней стороне обложки написанное аккуратным почерком: «Эдику Голобокову от автора с признательностью и благодарностью за помощь при написании новой книги. Лучше дрейфовать, чем дрейфить, не правда ли? А. Озорнов», – Эдик задумчиво повторил про себя эту фразу: «Лучше дрейфовать, чем дрейфить».

И на душе стало вдруг невыносимо тоскливо, словно выгнали его из дома в пустынную ночь и он медленно бредет без цели и смысла, одинокий, дрейфующий по течению тьмы отщепенец. А где-то на задворках памяти едва слышно звучит старая-старая песня, навевающая мертвящий покой, – про черную реку-ночь, длящуюся веками, по которой ты плывешь, скорчившись в лодке, потерявший весла, не видящий ни берега, ни огонька…

Эдик часто вспоминал этот взгляд Озорнова, которым тот облучал его, когда говорил, что мертвые смотрят на него и вступают с ним в брак. Этот взгляд и слова о браке с мертвецами были настолько жуткими, что Эдик не мог поверить в их несерьезность, в их неискренность, в… неистинность. Да разве можно с таким взглядом, таким тоном шутить и говорить неправду? Может ли настолько густой и липкий мрак выйти из какой-то выдумки? Эдик явственно чувствовал, что прикоснулся тогда к правде, которая в голосе и взгляде Озорнова клубилась, как ядовитый черный дым, отравляющий всякого, кто вдохнет хоть клочок этой тьмы.

Он часто брал книгу Озорнова в руки, рассматривал обложку, от которой, несмотря на всю мультяшную условность рисунка, тянуло промозглой могильной тоской, раскрывал книгу, словно какой-то капкан, читал завораживающие и непонятные слова посвящения: «Лучше дрейфовать, чем дрейфить», и скользил, скользил куда-то в темную глубину, где нет ни опор, ни ориентиров.

Проснувшись однажды посреди ночи, Эдик лежал на спине, глядя во тьму перед собой, в которой угадывалось смутное роение абстрактных сгустков мрака, и обратил вдруг внимание, что простыня на его груди фосфоресцирует, словно испачкалась в каком-то растворе, излучающем в темноте тухлый полусвет. Он приподнял простыню, открывая голую щуплую грудь, и холодные губы ужаса присосались к сердцу. Вся его грудь была покрыта… нет, не покрыта – она светилась какими-то подкожными огоньками, бледными, желтовато-зеленоватыми, движущимися. Словно бы под кожей ползали паразиты, тускло светящиеся, будто светлячки. Личинки…

Он вспомнил это выражение Озорнова: личинки мертвых. Гнилостные звезды подкожного космоса, они кишели в хаосе, что искривляет любые орбиты и рвет паутину астрономических координат. Эти огоньки завораживали, гипнотизировали. Глядя на них, Эдик почувствовал головокружение. И канул в глубокий сон без сновидений.

Он и при ярком свете видел эти подкожные огоньки. Не так ясно, как в темноте, – но все-таки видел. И убедился, что их никто больше не замечает. Ни мама, ни папа, никто из родственников, приятелей, посторонних. Он носил их на себе – или в себе – как тайную болезнь, вводящую его в круг не то проклятых, не то избранных, которых никому из посторонних не дано ни понять, ни даже отличить от обычных людей.

Ночью свечение было таким сильным, что проходило сквозь майку и простыню. Днем одежда скрывала этот свет, хотя Эдику иногда казалось, что сквозь рубашку или майку он и при ярком солнце видит тусклые проблески.

«Я стал Невестой мертвецов», – думал он, и поганый холод разливался в крови, и билась меж черепом и мозгом мошкара зыбкого страха.

Иногда он открывал книгу Озорнова – в разных местах, наугад, – но, прочитав абзац-другой, поспешно захлопывал. Его начинал душить страх, когда он читал, хотя в прочитанном ничего страшного пока не попадалось. Книга казалась ему хищником, который подкарауливает его разум: ты только открой ее, только начни вчитываться – и прыгнет на тебя из букв, как из густой листвы, неведомое нечто, дождавшееся жертвы.

Открыв книгу в очередной раз, он наткнулся на слова, которые произносит кто-то из героев повести:

«Но ведь есть же эволюция. Все от кого-то происходят. А почему от человека до сих пор ничего не произошло? Когда я об этом задумался, то и понял: от человека происходит труп. Это про курицу и яйцо непонятно – кто там первый был, а тут все понятно, яснее ясного. Сначала человек, а потом – труп. А тот, кто в ходе эволюции второй, тот выше первого. Эволюция, она же от простого к сложному идет, ну а труп сложнее человека. Он, во-первых, загадочнее, а потом, он же весь какой-то… он пугает. Простое ведь никого не пугает. Че простого-то бояться, правильно? Но от трупов всем не по себе, потому что они существа с секретом, с двойным дном, непростые твари».

Рассуждения персонажа показались Эдику странными. Что это за логика, в самом деле! Труп сложнее живого человека, потому что… загадочнее и страшнее? Такой вывод смахивал на бред. Хотя… он вспомнил, как лет пять назад смотрел на своего двоюродного дядю Никанора, лежавшего в гробу, и неприятно – до мурашек по коже – поразился, насколько же дядя Никанор стал после смерти каким-то другим существом. Чуждым, с нечеловеческим выражением неподвижного лица, пугающим, даже опасным, словно бы от этого человекообразного существа можно ждать чего угодно – вплоть до самой дикой выходки. Впрочем, на его лице отражалось столько бесстрастного презрения к окружающим людям, что становилось ясно: никогда не снизойдет холодное это существо ни до какой выходки на глазах всех этих ничтожеств. Что-то такое чудилось Эдику в тот день, когда он смотрел в лицо мертвецу.

Он продолжил дочитывать абзац в книге:

«Вот когда я это понял, то и подумал: хорошо, ладно, мертвые происходят от живых, они выше нас на лестнице эволюции стоят, а от мертвых-то кто происходит? После высшей ступени всегда идет другая, еще более высокая. Так кто там над мертвыми встал – на ступень выше?»