Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 60)
Ричарди слышал раньше о празднике Нзенья, но никогда не пытался понять смысл его обрядов и за все эти годы не чувствовал никакой необходимости пойти на этот праздник. Он знал, что самый долгожданный момент праздника — процессия и что, как обычно, люди пользуются этим случаем, чтобы петь, танцевать и, скрываясь в толпе, нарушать закон всеми возможными способами. Камеры предварительного заключения в управлении полиции по праздникам наполнялись так, что яблоку негде было упасть.
Толпа вытолкнула Ричарди на берег моря недалеко от пристани, с которой несколько уличных мальчишек ныряли в воду с высоты примерно трех метров. Около сотни очень потных зрителей аплодировали их живописным прыжкам. Но не все прыжки заканчивались удачно. Ричарди увидел на деревянном помосте пристани призрака мальчика, который стоял и смотрел на море, наклонив голову под неестественным углом, потому что шея была сломана чуть ниже затылка. Прозрачная бледность и зеленоватый оттенок его кожи подсказали комиссару, что тело обнаружили поздно и что мальчик перед смертью слишком долго находился в воде. Несмотря на шум, Ричарди услышал и послание призрака. Оно прозвучало громко и ясно:
«Так и вышло. Этот нырок действительно оказался последним», — подумал комиссар.
Другие мальчики, ничего не знавшие, продолжали подниматься на пристань и нырять, проходя через призраки маленького мертвеца. Кто знает, где сейчас мать этого мальчика, каким безумием она заглушает свою боль. Ричарди вздрогнул как от холода, несмотря на жару, и, пробираясь сквозь толпу, ушел с этого места.
46
В церковь нужно было подниматься по двойной лестнице, которую загромождали нищие, хватавшие прохожих за одежду, чтобы попросить у них милостыню. На улице музыканты и бродячие торговцы устраивали кошачий концерт для вопящих голосов и расстроенных инструментов.
На тротуаре работали уличные художники. Их испачканные цветными мелками ладони были окрашены во все цвета радуги, а лица были потными и сосредоточенными: эти люди изображали в прекрасных рисунках предание о ящике, обвязанном цепью, — то предание, которое вспомнил Майоне, когда выбирался из бурного моря на пляж Санта-Лючии. Толпа внезапно прониклась уважением к искусству и старалась не наступать на нарисованные фигуры и пейзажи, которые будут украшать праздничную улицу.
Ричарди с трудом пробился внутрь церкви. Много раз он собирался отказаться от своего намерения и вернуться домой. Но, раз он все-таки добрался сюда, он хотел хотя бы краем глаза увидеть дона Пьерино и кивнуть ему в знак приветствия. Потом можно и уйти.
Месса недавно началась. Единственный неф церкви был полон людей. Было душно от ладана, от аромата цветов, которые в огромном количестве украшали алтари — главный и боковые, и от запаха пота толпившихся внутри людей. Ричарди увидел дона Пьерино. Священник служил мессу, ему помогали два служки. Одно за другим раздавались слова мертвого языка, которые требовали ответа, и толпа снова и снова отвечала, не понимая, что говорит. «Обряды утешают, — думал Ричарди. — Может быть, не важно, понимаешь ты их смысл или нет. Может быть, понимать хуже».
Жара и бормотание голосов, произносящих молитвы, погрузили комиссара в странное оцепенение, в котором его ум продолжал блуждать среди прежних мыслей, беспорядочно переходя от одной к другой. Лица Ливии, Розы, Лючии Майоне, Энрики и Адрианы в его сознании наложились друг на друга и слились в один неясный страдающий образ. Он излучал горе и боль расставания, страх за любимых и печаль и был похож на лицо статуи, возвышавшейся над алтарем.
Закончив чтение Евангелия, дон Пьерино бодро взобрался по винтовой лестнице на маленькую площадку на четырех колоннах, которая возвышалась над собравшейся в церкви толпой: это была кафедра. Увидев в толпе Ричарди, он приветствовал его быстрой улыбкой, и комиссар ответил ему кивком.
Потом маленький священник заговорил. Он просто и деликатно предлагал слушателям на рассмотрение понятия, которые делали современным и ясным для всех то, что сказано в Священном Писании. На этот раз темой проповеди был праздник, на который они собрались.
— Сегодня мы отмечаем праздник «Мадонны с цепью», которую все глубоко чтим. Это всего лишь очень древняя картина, настолько потемневшая от времени, что на ней с трудом можно различить фигуру Пресвятой Девы. Чтобы прибыть к нам, она проделала очень долгий путь и полностью заслуживает всей нашей любви. Но сегодня я хочу говорить с вами не о Мадонне, хотя она — в моем сердце и в ваших сердцах. Я хочу говорить с вами о цепи.
Многие прихожане озадаченно посмотрели друг на друга. К чему клонит этот священник? В процессии, разумеется, понесут Мадонну, а не цепь. Помолчав, дон Пьерино снова взял слово:
— Мы знаем в первую очередь плохие цепи — цепи рабства, цепи тюремные. И духовные цепи — цепи чувств, цепи злобы. Но есть и хорошие цепи — например, та, которая примерно сто лет назад защитила Мадонну с иконы в ящике на ее пути до пляжа Санта-Лючии. Однако самая лучшая цепь, лучшая из всех, которые существуют, — та, что связывает человека с Богом, который создал его по Своему образу и подобию.
Ричарди жадно слушал его слова и против своей воли был очарован ими. Он не был верующим: он считал, что в его положении невозможно верить в Бога. Но он очень завидовал тем, кому дано это преимущество. Вера — утешение для счастливцев, у которых она есть.
— Цепь, которая соединяет Бога с человеком, прочна, она выдерживает разрушительное действие природы и удары непогоды. Эта цепь, которая связывает отца с сыном, не ржавеет от времени. Бог никогда не разорвет эту цепь, он даже укрепил ее, принеся для этого в жертву Своего единственного Сына.
Ричарди увидел, как стоявший впереди него мужчина погладил по голове свою маленькую дочь, а та в ответ поцеловала руку отцу.
— Значит, — продолжал дон Пьерино, — мы можем предположить, что эта цепь, которую не по силам порвать даже самому Богу, не может разорваться никогда. Но, к сожалению, это не так. Способ разорвать эту цепь существует. Существуют ужасные ножницы, которые могут нанести ей непоправимый ущерб.
Священник повернулся, взглядом нашел в толпе Ричарди и пристально посмотрел ему в глаза.
— Эти ножницы — грех. Бог сам дал нам в руки это грозное оружие, чтобы мы сами, по своему выбору, отказались пользоваться им и спасли себя по собственной воле. Грех перерезает цепь. Он отделяет нас от Бога и сбрасывает нас в ад на вечное проклятие.
Глаза дона Пьерино продолжали глядеть в глаза Ричарди, и тот почувствовал в своей душе какое-то новое беспокойство. Сердце комиссара полиции забилось так сильно, словно он терял сознание. Чтобы удержаться на ногах, он прислонился к колонне, рядом с которой стоял. «Что со мной происходит?» — подумал он. Словно сквозь туман долетал до него голос священника, приглушенный тихим шуршанием вееров, которыми непрерывно обмахивались женщины.
— Грех разрывает самое важное кольцо цепи — то кольцо, которое нельзя заменить другим, — говорил дон Пьерино. — Без него нет связи между Богом и человеком: цепь не существует, есть только два бесполезных обрывка. Самое важное кольцо — то, которого нет. Совершая грех, человек вынимает из цепи это кольцо.
Ричарди открыл рот от изумления: перед его глазами, горевшими от лихорадки, перед его затуманенным взглядом и его умом, опустошенным множеством страданий, которые он видел каждый день, возникла истина. Ничего не могло быть проще и очевидней. Все стало ясно. Он понял все.
Пока дон Пьерино сходил с кафедры и возвращался к алтарю, Ричарди, проталкиваясь через толпу, вышел из церкви в удушливый зной, под серое небо и стал глотать воздух — большими долгими глотками. Мир кружился вокруг него с бешеной скоростью. Тупой идиот, вот он кто! Не сумел разглядеть то, что само бросается в глаза.
Прорываясь сквозь плотную толпу, он двигался навстречу потоку людей, которые спешили к набережной, чтобы полюбоваться праздником. Он шел против течения, и никто не обращал на него внимания, казалось, никто даже не видел его. Комиссар вспомнил о Софии Капече, которая была уверена, что стала невидимой благодаря божественному вмешательству ангела смерти.
Может быть, эта обезумевшая женщина была права. Может быть, носители смерти и проклятия действительно невидимы.
Семья Коломбо готовилась к воскресному обеду, но атмосфера в доме была не такой, как всегда. Что-то было не в порядке.
Дело было не в сырости и не в сером свете, который просачивался сквозь открытое окно. Дело было в настроении. Это чувствовали даже дети. Обычно они говорили все сразу, создавая нестройный шум, веселый, но невыносимый, а сегодня молчали и озадаченно переглядывались. И для этого была причина.
Причиной была Энрика.
Обычно она наполняла кухню своей улыбкой и своим молчанием. Ее безмятежное и ласковое трудолюбие вызывало у многих желание побывать в гостях у семьи Коломбо. В каком-то смысле оно было самой сутью этой семьи. Но сегодня ее вид словно предвещал беду: глаза за стеклами очков опухли, волосы растрепались, щеки покраснели.
Было очевидно, что Энрика плакала, закрывшись в своей комнате, из которой не выходила с самого утра. Мать и сестра, встревоженные ее необычным поведением, стучались в ее дверь, но она отвечала им коротко и сухо. В конце концов они растерянно переглянулись, ничего не говоря друг другу, и смирились с тем, что должны готовить обед одни.